Я сильно болела… Мне приснилось, что я одна в подвале, как мне было там страшно… Но потом стена рухнула и появились они…
— Тебе было страшно, потому что там не было меня, — губы Миклоша скользнули по шее Аполки и всадники с бабочками тут же унеслись, подхваченные сладким бешеным ветром.
Аполка вновь и вновь летела сквозь вьюгу черемуховых лепестков, видя лишь любимые глаза. Она не знала всех слов, которые шептал Миклош, но понимала все: он бредил любовью по-алатски, она по-агарийски, но мелодия была одна — вечная, высокая, светлая, как истоки Росанны.
Что-то легкое, как паутинка, коснулось щеки, счастливо рассмеялся Миклош, и Аполка открыла глаза.
— Вот так и лежи, — шепнул витязь, — я хочу запомнить. Твои волосы — почти серебро. Теперь ты будешь вплетать в них осень. Смотри!
Миклош поднял светлую прядь, ему так нравится, что у нее длинные волосы, длиннее, чем у его сестер. В серебристых волосах запуталось что-то красно-желтое. Так вот что коснулось ее щеки. Шелк!
— Как скажешь, — зеленые глаза агарийки сверкнули весенними листьями, — если хочешь, чтоб я стала рыжей, я ею стану.
— Не хочу, — Миклош чмокнул супругу в пополневшую грудь и решительно прикрыл ее недошитым пологом. — Я, знаешь ли, должен тебе кое-что сказать. Закатные кошки, ну почему, когда я иду к тебе по делу, ты такая красивая?
— А когда ты приходишь просто так? — Она готова была до бесконечности вести разговоры сразу ни о чем и обо всем, потому что это были разговоры о любви.
— «Просто» я прихожу ночью, — засмеялся Миклош, — темно, и я тебя не вижу. Может, и впрямь о делах лучше говорить по ночам, а днем мы найдем чем заняться и без этого… Хотя нет, отец не даст.
Наследник Матяша легко поднялся с ковра из медвежьих шкур и с улыбкой взглянул на жену, отчего по телу Аполки пробежала теплая волна. Миклош погрозил ей пальцем и вздохнул.
— Мне придется уехать, а тебе остаться.
— Надолго? — выдохнула Аполка.
— На месяц, может, меньше. Может, больше.
— Возьми меня с собой, — прошептала женщина, глядя на сразу потускневший рисунок.
— Не могу.
— Это… Это война?
— Глупости, — Миклош наклонился и поцеловал ее в нос, — нет сейчас никакой войны, но если я могу скакать на тебе, это не значит, что ты можешь скакать на лошади.
— Куда ты едешь? — Не все ли равно куда. Его не будет здесь, с ней, целый месяц. Как же это страшно!
— В Сакаци. Старик Карои женится. Отец ехать не может, придется мне.
