Мужчины подошли к плетню вплотную, ступили в распахнутые настежь ворота — сдвоенный женский крик, рыдания, истерический смех, некрасивые звуки смачных поцелуев. И молчание. Двух десятков женщин — и седого Хоггарда, одиноко стоящего в стороне от собратьев по возвращению и в растерянности оглядывающего толпу.
Женщины потоптались ещё немного, потом стали расходиться. Хельга подошла к Хоггарду. Тот поднял на неё выцветшие глаза в почерневших впадинах. Хрипло спросил:
— Давно?
— Года два уже, — ответила Хельга и, помолчав, добавила: — До самого последнего дня ходила.
Мы думали, она и помрёт тут, у плетня…
Кузнец молча кивнул. Замешкался, будто забыл, в какой стороне находится родной дом — да и мудрено ли, за восемь лет… Потом побрёл в глубь селения.
Хельга смотрела ему вслед и думала: а я дождусь тебя? Дождусь? Или ты вот так же немощным слепцом один побредёшь по дороге к дому, из которого тебя забрали три года назад… забрали у меня…
Она почувствовала на себе взгляд и подняла голову.
Четверо чёрных всадников ехали прочь, к лесу.
А один остался.
И смотрел на неё.
Это было невероятно, уму непостижимо. Трактир пустовал, но снаружи, за воротами, столпилась едва ли не вся деревня. Хотя они боялись, очень. Хельга, если бы могла выбирать, не пришла бы сюда. Её не мучило любопытство, отнюдь. Она знала, что от этих глупо ждать добра.
— Обслужи, — процедил Гунс и сунул ей в руки бутылку. Липкая, в соломенном чехле. Старейшее вино из закромов вытянул. Ну ещё бы — такой гость.
«Почему я?» — хотела спросить Хельга, но не успела — хозяин подтолкнул её к столу, за которым сидел чужак.
Она подошла, поклонилась, поставила бутылку. Уткнула взгляд в пол, ожидая заказа.
Но чужак молчал. Хельга вынудила себя поднять глаза. Он снова смотрел на неё — как тогда, у плетня. Узкие щели чёрных, словно смола, глаз, на странном белом лице, невнятном, будто речь больного, и зыбком, как поверхность воды на ветру…
— Может, изволите чего? — пересилив себя, выдавила она.
И едва не вздохнула от облегчения, когда чужак отрицательно качнул головой. Хельга присела в неуклюжем поклоне, попятилась к стойке. Сквозь дверной проём она видела толпящихся односельчан: народ шушукался, качал головами, ахал — так по-бабски.
Да тут и были почти одни только бабы, и ещё старики — те, кого эти вернули полуживыми, и те, кого в своё время побрезговали забрать.
— Умница, — шепнул Гунс. Хельга отмахнулась передником, показушно засуетилась у полок.
