И у Динки разом испортилось настроение.
Она целых две недели старательно уговаривала себя, что Максим Домин – это прошлое, это опыт, на самый удачный, но несомненно, ценный и полезный. Такой себе «сын ошибок трудных».
Нет, не трудных. Катастрофических. И самой большой ее ошибкой было не столько влюбиться в Макса, сколько поверить в то, что сделанный из камня и железа Горец способен хоть на какие-то чувства.
Днем ей еще удавалось справляться с собой, а ночью, когда Вика с Маринкой засыпали, все накатывало с новой силой.
Перед глазами поочередно возникали образы кривящей красивое личико Ланы, пугающе чужого Домина, сочувствующего Алексея. Хотелось выть и выть в подушку, и если бы Алексей не погнал ее к морю, то сейчас бы она так и делала в своей пустой квартире.
Девочки особо не допытывались. В первый же вечер по приезду довольствовались ее сухим и сжатым повествованием о своей несостоявшейся любви. Дальше просто пили «Бифитер» с тоником, пока Вика не предложила домешивать «Кампари», и биттер тоже пошел на ура.
Они сидели на балконе, сложив ноги на перила. Перед ними высились горы, и было так чудесно сидеть, постепенно хмелея и наблюдая, как мысли испаряются из головы, а сознание погружается в спасительное забытье.
Под утро приснился Максим. Это был даже не сон, а какое-то наваждение, пугающее своей реалистичностью. То ли коктейлей было слишком много выпито накануне, то ли пресловутая телесная память постаралась, но Динка так явно ощутила его рядом, что даже пошевелиться не могла. Как тогда в отеле, когда она проснулась, прижатая его телом.
Во сне, граничащем с реальностью, он так же прижимал ее, и Динка как наяву слышала его сбитое дыхание. Чувствовала кожей требовательные прикосновения рук и горящие следы исступленных, настойчивых губ. И думала, что так ей нравится намного больше, чем те его воздушные касания к шее, вискам и волосам Ланы. Так может она ошибалась, и то, что ей чудилось проявлением давних чувств, на деле оказалось простым позерством?
Когда Максим был с рядом Диной, у него проявлялась прямо-таки маниакальная потребность стискивать ее в своих объятиях.
Его прикосновения граничили с мертвой хваткой, оставляющей синяки, словно он обозначал территорию, подчеркивая и напоминая всему окружающему миру – мое.
И если выбирать, то она однозначно предпочла бы нежным, трепетным касаниям эти безумные, накрывающие с головой ощущения от сумасшедших и безудержных порывов, под которыми хорошо угадывались жгучее желание и нетерпеливость собственника.
