– Она говорила правду, – сказала Дарья, откладывая альбом. – Антонина говорила Адаму правду. Она – приемный ребенок.
Артем пожимает плечами. Наверное, он ждал большего.
Дашка достала телефон. Вась-Вася поднял трубку сразу и, выслушав адрес, кинул:
– Буду.
Он оттягивал момент, когда придется сделать это, говорил себе, что еще может подождать, но знал – ожидание не избавит его от проблемы. Перед самым выходом он зашел в комнату, присел рядом с полотняным коконом и прислушался.
Женечка дышала.
Спала она глубоко – снотворное он использовал самое лучшее – и не чувствовала никакого неудобства.
Боли она тоже не почувствует, уж он постарается.
Ему так жаль…
На прощание он поцеловал Женечку в щеку, а потом, уже в коридоре, поцеловал и портрет.
– Уже скоро. Мы увидимся. Я тебе обещаю.
До места он добирался на рейсовом автобусе, разваленном и ржавом. Окна его дребезжали, и сквозь щели между стеклом и одеревеневшей прокладкой ощутимо сквозило, но он терпел, только крепче прижимал черный кофр камеры.
Старухи пялились на кофр и на него самого круглыми совиными глазами.
Как и совы, старухи были слепы, глухи и беспамятны.
Автобус дополз до остановки, о наличии которой свидетельствовали квадрат дрянного асфальта и столб с жестяным листом. Сумерки уже приближались, они двигались с востока в отчаянной попытке догнать умирающее солнце. Некоторое время он стоял, разглядывая многоцветное небо с бородавками ранних звезд, черный хребет далекого леса и черные же горбы близких домов. Даже здесь он ощущал город с его дымами и суетой, которая если и прекращалась, то в самые предрассветные часы.
Стрекотали кузнечики. Заливался одинокий соловей.
И человек, разбуженный его песней, шагнул на проселочную дорогу. Он шагал неторопливо, придерживаясь маршрута, давным-давно разведанного и проложенного в голове.
Человека несколько смущали обстоятельства работы, но он был уверен – справится.
Ведь вся надежда лишь на него.
– Нет, ну какие же вы все идиоты! Господи ты боже мой! У одного и справка имеется! – Вась-Вася схватился за узел галстука и дернул.
– Идиотизм, – поправил Адам, – это психическая слабость, обусловленная задержкой развития умственных способностей в первые годы жизни особи. Состояние необратимое.
– Это точно.
– И следовательно, в данном случае термин неприменим."
"– Тебе кажется, что неприменим, умник, – Вась-Вася стал в углу, растопырив локти. Одним он упирался в кафельный печной бок, другим – в старый шкаф. – А он вполне применим.
