Игла пробила шейные мышцы и выплеснула в кровоток дозу снотворного. Судорога свела пальцы, подкосила ноги, опрокидывая на траву, но упасть Адаму не позволили. Человек подхватил его и шепотом произнес:
– Извини, но у меня совсем не осталось времени.
Изо рта человека шла кровь.
Последний элемент мозаики встал на место.
Дашка столкнулась с ним в дверях и удивилась тому, что он сам пришел. Это было в корне неправильно. Потом она услышала глухой хлопок, и мир встал на дыбы. Дашка не удержалась. Она лежала, когда через нее перешагнули.
И слышала хлопки.
Хлоп-хлоп.
Хлопушки для взрослых. Почти смешно. Только страшно немного.
– Скоро мы увидимся…
Лестница. Лестница. Тянется. Надо идти. Все время вверх. Ступенька за ступенькой. И еще ступенька.
Сколько?
– Сто тысяч тысячей, – говорит Янка. Она идет следом, но оборачиваться не стоит. Если Дашка обернется, то с Янкой случится что-то плохое. Раньше Дашка помнила – что, но теперь вот забыла.
Это из-за лестницы в сто тысяч тысячей ступенек.
– Совсем скоро.
Ноги уже болят, особенно левая, пробитая гвоздем. Он торчит из ноги и шевелится, когда Дашкина ступня касается очередной ступеньки. Но крови в ране нет, а тогда много было. И лист подорожника, слюной приклеенный, отпадал постоянно.
– Дашка – барашка!
– Сама барашка! – отозвалась Дашка и почти обернулась, но сумела удержаться в последний миг. А лестница вдруг закончилась. Сразу, как не бывает, но было. И Дашка очутилась на круглой площадке черного цвета.
Это битум. На крыше летом битум горячий и пахнет плохо, черными алмазами в нем – куски застывшей смолы.
Их жуют. Смола безвкусная, но зубы от нее становятся черными и язык тоже…
Дашка опускается на корточки и прикасается – ее крыша холодна. И за узким парапетом плещется небо.
– Чур вон то облако – мое! – требует Янка. Она выбирает самое большое, похожее на огромного крокодила с шипастой спиной. Крокодил растопыривает лапы и медленно ползет по небу.
Его догоняет небесный корабль.
– Мой! – выкрикивает Дашка, указав на корабль.
Яна смеется.
– Ты слишком большая, чтобы играть в облака, – укоряет она.
А Дашка вдруг видит себя как бы со стороны. Она большая. И старая. И волосы у нее черные, взъерошенные. Спина смуглая, с галочкой шрама, который Дашка заработала, упав на клубок колючей проволоки. Шрам выглядывает из-под шелка, чтобы тут же спрятаться.
Платье? Платье. Длинное, струящееся, то самое, сказочное, сшитое из ночи и звездного света и оттого хрупкое до невозможности.
