Ту, что мечтала прижать к себе долгих девять месяцев. Мою доченьку, ради которой отказалась от всего, включая собственную жизнь.
– Вы зачем встали? – молодая медсестра угрюмо хмурит брови и не смотрит мне в глаза.
– Я хочу увидеть свою дочь, – звучу жалко, как Ивашка из мультика. – Она наверное хочет есть.
– Девушка, у нас прекрасные смеси. Дождитесь обхода, – не поднимает головы медичка от кроссворда.
– Вы же знаете, что для младенца важны первые капли молозива, а не адаптированная бурда? – опа, прорезался-таки голос.
– А вы должны понимать, что в больнице есть правила, – странная истерика в голосе девчонки заставляет меня сдаться. – Детское отделение закрыто до утра. Идите в палату, не мешайте мне работать. Иначе я пожалуюсь врачу на ваши выходки.
Ничего, до обхода как-нибудь продержусь. Часы отсчитывают минуты и к десяти утра я уже хочу биться головой в стену. Напряжение, струной гудит где-то в груди. Поэтому когда порог палаты переступает доктор, я трясусь уже в нервной в лихорадке. Мою малышку так и не принесли, и я умираю от какого-то сверхъестественного предчувствия.
– Вера, здравствуйте, – словно сквозь вату слышу я, – как вы себя чувствуете?
– У меня полна грудь молока, – тихо говорю я, теребя в руке подготовленный для доченьки маленький чепчик. – Когда я смогу увидеть мою малышку? Она же голодная наверное. Я против смесей.
– Вера, послушайте. Ваша девочка… Она была нежизнеспособна, тройное обвитие пуповиной не оставило ей шансов. Мы ничего не смогли…
На голову словно накидывают душное одеяло.
Тяжелое и беспросветное. Это же неправда. Невозможно.
– Она плакала, – шепчу, выталкивая слова с трудом. – Значит дышала. Я слышала. Слышала, черт вас побери!
– Мне очень жаль, – отворачивается врач, – тело ребенка отправлено на экспертизу. Вас выпишут, как только показатели придут в норму. Вы молодая женщина, родите еще. Мы сделали все возможное. Я пришлю медсестру, она сделает успокаивающий укол. Ваша девочка была глубоким инвалидом. Долгая асфиксия, необратимые изменения в мозгу.
Радуйтесь, что так все вышло.
– И невозможное. Она была моей, и плевать я хотела на изменения. Мы бы справились. Что вы за врач такой, что позволяете себе так говорить? – плакать не могу. Только чувствую, что дышу через раз, и грудь разрывает от молока, крика и яростной боли. А потом приходит апатия. Страшная такая, пустая. Наверное так умирает душа.
Макар ЯрцевБаба красноносая и заплаканная стоит на крыльце дешевого роддома, и Дашка едва не сбивает ее с ног.
