Гадости для радости ...и по работе

Вцепившись в Татьяне в шею чуть пониже капюшона и в хвост чуть пониже клоаки, я изо всех сил старалась одновременно не обращать внимания на тот самый хвост, который то завязывался на моих руках мертвыми петлями, то раздавал свистящие оплеухи и затрещины, не покалечить и придавить ее волю своей.

И пока я боролась с чешуйчатой истеричкой (ладно, если она Ивашуру укусит — не жалко, вывезу труп, и скажу, что так и было, а если сама на осколок террариума напорется?!), истеричка теплокровная бесновалась в моей гостинной — и Иван, вылетевший из спальни при первых звуках погрома, никак не мог ее утихомирить.

Психоз придал Ивашуре силы, и она билась с яростью и отчаянием львицы — так, что физически подготовленному оперуполномоченному Сокольскому не удавалось ее скрутить и обездвижить. Сокольский пытался удержать ее в захвате, но Оксана в аффекте плевать хотела на последствия и рвалась, не щадила собственных мышц и связок, а Иван себе такой роскоши позволить не мог…

Взбесившись от всей этой ситуации, от того, что Иван носится с этой бешеной, а я грозная и опасная нагиня, связана по рукам собственным питомцем, я собралась и навалилась-таки своей волей на эту… тварь божью.

Тварь послушно замерла, и я, одним рывком забросив ее в спальню, куда точно не долетели осколки, метнулась к Ивашуре, чтобы показать, кто тут на самом деле агрессивная стерва, а кто — жалкое подобие, но Иван ужасно некстати перехватил-таки поудобнее бьющуюся бабу и повалил лицом в диван, подальше от меня.

И руку ей завернул так, что она и рыпнуться больше не могла.

— Успокоились? — Неприятным, жестким тоном спросил Иван и поверженной фурии. И обернулся ко мне: — Принеси воды!

Не тратя времени на споры, я метнулась на кухню и, подхватив кувшин с фильтрованной водой, рванула в прихожую…

— Тихо-тихо-тихо! — Перехватил меня Иван и не дал перевернуть воду Ивашуре не голову.

— Ты, Вань, стакан принести забыла!

Ну, не то чтобы прям “забыла”.

Не то чтобы я в принципе ей стакан предлагать планировала!

Фыркнув, я послушна ушла, куда послали.

А вернувшись с кружкой в руках, обнаружила Оксану горько и самозабвенно плачущей на полу.

Она сползла с дивана на пол, поджав под себя ноги и сотрясаясь от рыданий, размазывала по лицу слезы и повторяла как мантру:

— Не могу! Не могу, не могу, не могу!

Иван отобрал у меня кружку, быстро налил в нее воду и сунул в руки Оксане.