Ганнибал

Мейсон был почти уверен в том, что его агент в Европе напал на след Лектера, но множество обманов и разочарований, с которыми он сталкивался раньше, научили его осторожности. Доказательства вот-вот должны поступить. А для того чтобы смягчить муки ожидания, Мейсон принялся размышлять, что сделает с доктором Лектером, когда тот окажется в его руках. Ведь это тоже требовало тщательного приготовления, а Мейсон был большим специалистом по части мучительных пыток…

Страдания, причиняемые Богом, не могут доставить нам удовлетворения.

Более того, их причину вообще нельзя понять, если, конечно, не согласиться с тем, что Его сильнее всего оскорбляют наши попытки остаться невиновными. Ту слепую ярость, с которой Он бичует своих детей, бесспорно, следует слегка регулировать.

Мейсон пришел к осознанию своей роли в деле помощи Богу лишь через двенадцать лет после того, как был разбит параличом. К этому времени от его скрытого одеялом тела мало что осталось и он понял, что ему уже никогда не подняться. Строительство его жилья на ферме «Мускусная крыса» завершилось, и он располагал значительными средствами.

Однако финансовые ресурсы Мейсона были небезграничны, поскольку делами все еще заправлял патриарх семейства Молсон."

"Это случилось на Рождество, в тот год, когда из-под стражи бежал доктор Лектер. Как и у всех людей в этот светлый праздник, у Мейсона тоже было заветное желание. Он очень сожалел о том, что не организовал убийство доктора, пока тот находился в больнице. Теперь Мейсон знал, что доктор Лектер разгуливает по земле и скорее всего наслаждается жизнью.

Мейсон лежал под легким одеялом и дышал через респиратор. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стояла медсестра. Ей очень хотелось присесть. На ферму на автобусе привезли детей бедняков, чтобы те пели хоралы. С разрешения доктора в палате Мейсона открыли окна, и в нее влилась декабрьская свежесть. Под окнами, держа горящие свечи в сложенных ковшиками ладошках, пели дети.

Свет в помещении был потушен, и в черном небе над фермой звезды казались совсем близкими.

«О славный город Вифлеем, лежишь ты тихо, неподвижно!»

Лежишь ты тихо, неподвижно.Лежишь ты тихо, неподвижно.До него вдруг дошел издевательский смысл строки: О Мейсон, лежишь ты тихо, неподвижно!

Рождественские звезды в темном небе за окном продолжали хранить гнетущее молчание. Звезды не сказали ему ничего, хотя он умоляюще смотрел на них своим единственным, прикрытым линзой глазом и посылал сигнал пальцами, которыми мог двигать.