Гастролер

Скоро слева промелькнул Белорусский вокзал, потом справа показался Петровский парк.

— Видно, на Соколе живет, — высказал предположение Толян. — Ментовские там целый дом занимают на Песчаной.

Медведь не отвечал, а только следил не отрываясь за черным пятном впереди. Эмвэдэшная машина свернула направо перед самым метро и остановилась у каменного восьмиэтажного дома. Калистратов вышел из машины и нырнул в подъезд.

— Все, Толян, свободен. — Медведь стал вылезать из салона. — Стой на Ленинградском, где условились, и жди.

— Может, с вами пойти, а, Георгий Иванович? — предложил услужливо Толян. Этот двадцатипятилетний пацан относился к авторитетному вору с сыновним почтением.

— Нет, Толик, я сам справлюсь… Этот мой. Я его делить ни с кем не хочу…

В подъезде оказалась будка со старухой сторожихой, и Медведю невольно вспомнилась молодость — набеги на правительственный дом на набережной. Он продемонстрировал тетке загодя заготовленное картонное приглашение для генерала Калистратова на торжественное заседание в актовом зале МГУ.

Он позвонил в звонок и замер в ожидании, прислушиваясь. Дверь открылась, и Медведь… не поверил своим глазам: перед ним стоял тот самый Женька Калистратов, какого Медведь знал в молодости, — высокий, белобрысый, с крысиным острым лицом и такой же молодой. Медведь от неожиданности даже стушевался на мгновение.

— Вам кого? — спросил парень тонким высоким голосом у пришедшего.

— Мне бы Евгения Сысоевича повидать, — после секундного замешательства произнес Георгий Иванович.

— Папа! К тебе пришли! — крикнул белобрысый и исчез в глубине просторной квартиры."

"И тут Медведь увидел того, за кем, собственно, явился. Евгений Сысоевич уже успел снять китель и теперь стоял в белой рубашке без галстука, с удивлением глядя на благообразного мужчину с портфелем.

— Мне кажется, я вас видел… — пробормотал Калистратов.

— Что ж, глаз у тебя острый, как и подобает опытному вору, — недобро усмехнулся Медведь и с радостью заметил, как побледнело от внезапного узнавания лицо Калистратова, как покрылся липкой испариной большой выпуклый лоб.

— Гера… — еле слышно промямлил тот. — Ты жив…

— А что ж ты думал, Копейка, что меня твои… боевые товарищи… — Медведь с издевкой выделил эти слова, — в лагерную пыль сотрут? Видишь, не стерли.