Бабушка с одной стороны утверждала, что это от памперсов, и младенца «переводили» в пеленки, а бабушка с другой стороны утверждала, что это от грудного молока, и тогда Таню «переводили» на другой рацион. Мамаша Галчонка считала, что это от экологии, потому что самолеты летают над городом и распыляют то, что она называла «рецепелентом», видимо, объединяя «репеллент» и «рецептор» — ни тот ни другой не имели никакого отношения к делу! — и от этого совершенно нет зимы и у всех повально прыщи на разных местах, а тетя Галчонка считала: это от того, что во время беременности Таня пила витамины, а нынче витамины — чистая химия, вот младенец и страдает.
Хохлов был в курсе всей этой объединенной женской вакханалии, сочувствовал младенцу и был уверен, что у него, послушай он эти разговоры, сделалось бы воспаление мозга.
На всякий случай с порога он позвал:
— Галчонок!
Не получил ответа, совершенно расслабился и решил, что не станет думать ни о чем, пока не напьется чаю.
К чаю были хрустящие печеньица. Хохлову стало немного стыдно, что он увлекается таким «женским» лакомством, и живот в последнее время приходилось втягивать, чтобы нравиться себе в зеркале, но ему всегда было грустно пить чай «просто так», «без всего», так что печеньица он исправно покупал.
От них пахло сдобой, настоящей сдобой, а не какой-то там ерундой, и он съел примерно полкоробки, запивая чаем."
"Потом подумал, сварил себе кофе и съел еще немного. На дне коробки теперь болтались всего три печенья, но он твердо решил их не доедать, оставить на вечер.
Оставить не получилось. Он все догрыз и теперь испытывал смешанные чувства. С одной стороны — полного удовлетворения, с другой стороны — недовольства собой и легкой грусти, что не осталось «на потом». Нужно будет выйти и еще купить.
Отступать было некуда — главное, печенье съедено! — и Хохлов сел думать.
Сначала он сидел и думал просто так, потом улегся и пристроил ноги на диванный валик. Галчонок всегда его гоняла и говорила, что подушки от его ног засалятся.
Без нее хоть можно полежать с задранными ногами, ей-богу!
Устроившись таким образом, он немедленно начал задремывать, а дремать было никак нельзя — случилось несчастье, даже не одно, а два подряд, и их необходимо «разложить по полочкам», как говаривал профессор Авербах.
Хохлов снова сел и потер лицо. Спать хотелось невыносимо.
Можно снять носки и выйти босиком на балкон, на снег, и сон снимет как рукой, но при одной мысли о такой экзекуции его передергивало.
