Географ глобус пропил

Ложе реки ёмкое, и половодье не переливается за края, смешивая твердь и хляби. Здесь все кажется движущимся по прочному, надёжному, многократно себя оправдавшему порядку. На Поныше весна была катастрофой. На Ледяной весна – величественный, издревле ведущийся ритуал. Здесь кажется, что природа раздумывала веками, тщательно подгоняя дерево к дереву, выстраивая и приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя по берегам скалы. Даже снег здесь лежит картинно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой и тонкой гравировкой куржака на рубчатых, грубых, бугристых стенах утёсов.

На Поныше всё было как попало, а здесь – как положено. А может быть, просто в нас отзываются тысячи взглядов, что сотни лет отражали эти створы, берега, леса, утёсы.

Подмёрзнув, отцы через час поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов и Овечкин берутся за вёсла. Тютин и Демон предпочитают бездельничать. На них никто не орёт, даже Градусов. Люська вообще уснула, уткнувшись головой Маше в бок. Маша, закутавшись в спальники, полулежит на продуктовом мешке.

Я привалился к этому мешку с другой стороны. Мне приятно лежать на том же мешке, что и Маша.

– Впереди мост, – вдруг говорит Чебыкин.

– Какой, нафиг, мост?.. – удивляюсь я и приподнимаюсь. – По карте нету тут ни дорог, ни деревень… Медведи его, что ли, построили?..

Впереди действительно мост. Крепкий бревенчатый настил покоится на двух быках-срубах, похожих формой на утюги. Быки доверху засыпаны землёй и камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – негромко замечает Овечкин.

Мост и вправду странный. Прочный, надёжный, но – заброшенный. Поверху нанесло земли, и там растут кусты. А увалы по обоим берегам – сплошной ельник. Ни тропки, ни тем более дороги. Мост соединяет два лесных берега, бессмысленный и пугающий.

Нас постепенно втягивает под мост. Проходят мимо массивные ржавые форштевни быков. Над головами проплывает тяжёлый настил, из которого свисают бледные верёвки корней.

Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки мост строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не стало лагерей – и дороги сделались не нужны, вот и заросли. А мост сохранился.

Отцы, обернувшись, всё глядят на заброшенный мост, растянувшийся от ельника до ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе изобретение человечества. Они всегда соединяют. А здесь мосту соединять нечего.