А в них все расчеты ведутся от Гринвичского меридиана. Я понятно объяснил?
– Понятно: вы большой знаток морского дела.
– Просто я преодолел немало морских миль, а кроме того, любил математику и вообще точные науки.
– Увы, меня этому не обучали. Боюсь, мое образование сводилось к тому, что знала гувернантка, поэтому с цифрами я до сих пор не в ладах. Даже мама знает больше – видимо, ее гувернантка была немного образованнее, чем моя.
– Я и не думал, что вы овладели точными науками, – заверил он. – Но все-таки чем вы больше увлекались?"
"– Историей и литературой.
Женщин не учат в университетах, как вы знаете, но, к счастью, в нашем доме очень много книг, и я много читала и читаю.
Саймон откинулся на сиденье, отхлебнул лимонада и произнес:
– Могу признаться, что никогда не увлекался историей.
– Почему? Это же так интересно!
В самом деле – почему? Он на минуту задумался. Неужели оттого, что история в каком-то смысле связана и с родом Гастингсов, а он чуть не с детства дал себе клятву не интересоваться тем, что было так важно для его отца? Но, отвечая Дафне, Саймон разумеется, не упомянул об этом.
В их отношениях еще не наступило время для откровений и скорее всего не наступит.
Некоторое время они сидели в молчании, свежий речной ветер обдувал их лица, шевелил волосы. Потом Дафна сказала с улыбкой:
– Вы можете сердиться, но у меня не идет из головы сцена, когда моя мать взяла вас за горло и заставила отправиться с нами на эту прогулку.
– Если говорить о моем горле, – ответил он, – то гораздо больше претензий относится к Энтони… – И, заметив, что у Дафны широко раскрылись глаза и она готова начать расспросы, быстро переменил тему: – Что же касается прогулки, я уже устал повторять, что никогда бы не принял в ней участия против своей воли.
Начало фразы звучало не слишком учтиво, и Дафна готова была обидеться, но окончание несколько примирило ее с тоном собеседника. Тем не менее она отвернулась от него и стала с еще большим вниманием вглядываться в медленно удаляющийся берег.
Конечно, этого герцога не назовешь чрезмерно любезным и обходительным, но даже его импульсивность чем-то импонировала ей – быть может потому, что говорил он искренне.
– Чему вы улыбаетесь? – спросил он. – Что-то увидели?
– Ничего.
– Тогда отчего улыбаетесь?
Почему его так трогает ее улыбка? Пусть отстанет. Но он не отстал, а повторил вопрос, да еще насмешливым тоном:
– Если не улыбаетесь, значит, приготовились чихнуть или зевнуть.
