Все это искупалось редкими минутами, когда они оставались как бы вдвоем («как бы» – потому что их всегда окружала толпа) где-нибудь в уголке зала или во время очередного тура вальса, и она могла вволю смотреть в его серо-голубые глаза, почти забывая о сотне, если не больше, пар глаз, следивших за ними, забывая, что их роман всего лишь игра, обман.
Она больше не приставала к старшему брату с расспросами о Саймоне. Враждебность Энтони к герцогу, которая ее огорчала и удивляла, не ослабевала. Когда мужчины встречались, Энтони вел себя учтиво, но более чем холодно.
И все же она видела – или ей хотелось этого, – что ростки былой дружбы сохраняются, пытаются прорваться сквозь завесу взаимной неприязни, и надеялась, что, как только закончится весь этот спектакль и она станет супругой скучнейшего, но благородного человека, Энтони и Саймон помирятся.
Что касается Саймона, он, возможно, бывал бы чаще на балах, где мог встречаться с Дафной, если бы не условие, которое поставил Энтони: видеть его сестру как можно реже.
Дафна не разделяла чаяний брата и была втайне рада появлению на званых вечерах Саймона еще и потому, что оно останавливало натиск поклонников.
Огорчало ее также то, что после неудачного купания в Темзе ее брат совсем потерял над собой контроль – можно подумать, Саймон своими руками столкнул его тогда в воду – и беспрерывно пичкал Дафну оскорблениями в адрес бывшего однокашника, не гнушаясь совсем уж малоприличными историями из их мятежной молодости. Эти истории отнюдь не отталкивали ее от молодого герцога, а действовали, как часто бывает, противоположным образом.
Но сегодня Саймона не было. А если бы он и появился, то наверняка снова сел бы на своего конька – поиски подходящей партии для Дафны. Это неизменно портило ей настроение.
Она не витала в облаках и понимала: такое должно неминуемо произойти – у нее появится супруг, причем при активном содействии человека, которого общественная молва уже окрестила как Рокового Герцога. А начало всему положила юная Филипа Фезерингтон, воскликнула как-то на балу, что у Гастингса роковая внешность.
С тех пор его иначе, как Роковым Герцогом, уже не называли. За глаза, конечно.
Когда до ушей Дафны дошло это не то одобрительное, не то совсем не лестное прозвище, она приняла его всерьез: верно, в нем было нечто роковое, что глубоко задело ее душу и сердце. И вины Саймона в этом она не видела. Он по-прежнему относился к ней с подчеркнутым уважением, проявлял сдержанное внимание, чуть сдобренное легкой иронией.
