– Он поднялся.
– Говорите, не в себе? Но только не в тот момент, когда вы начали все это… – Девина снова прикрыла глаза.
– Может, и так.
И почти тотчас же услышала его шаги. Удалявшиеся. Потом дверь открылась – и закрылась. Он ушел.
Девина взяла себя в руки, но не сразу, через минуту-другую. В конце концов она все же сумела справиться с корсетом и завязками и привела себя в относительно приличный вид. И с каждой минутой злилась все сильнее.
Неужели этот мужчина, этот образец сдержанности, это существо, высеченное из камня, действительно ждет, что она поверит в его «был не в себе»? Он точно знал, что делает.
Что начал делать. И то, что он снова начал терзаться угрызениями совести, после того как содрал с нее всю одежду… Нет, это непростительно! Недопустимо! Грубо, подло! И возмутительно… Что ж, очень хорошо, что он ушел. Потому что ей хотелось осыпать его самой отборной бранью! Которую он, этот вельможа, конечно же, заслужил.
В ярости стиснув зубы, чувствуя, что она вот-вот… О, какой же он негодяй!.. Девина подошла к двери, рывком ее распахнула и затопала к лестнице.
Лакей, стоявший чуть поодаль от двери, в испуге отпрянул, когда она перед ним остановилась.
– Где комнаты Брентворта?
Лакей что-то пробормотал в ответ, но Девина, не дослушав его, пошла дальше – была уверена, что и сама найдет этого негодяя. Скотину и болвана! И нет ему никаких оправданий!
Холодный воздух наконец-то сделал свое дело, и Брентворт, вернувшись с террасы, направился к себе в спальню. Однако же… Что это?..
Где-то поблизости раздался жуткий грохот.
И вот снова…
Эрик быстро зашагал по коридору – и остановился у своей спальни; у порога стояла Девина, все еще с вытянутой вперед рукой, которой с размаху толкнула дверь так, что та с грохотом ударилась о стену. Окинув его обжигающим взглядом, она прокричала:
– Самодовольная, чванная, самонадеянная, испорченная, эгоистичная жаба – вот кто ты такой!
– Жаба?..
– Да, презренный человечишка, трус!
– Я готов согласиться с жабой и даже с презренным, но трус…
– Тогда предложи другое слово! И не говори «благородно» и «по-джентльменски», не то я выцарапаю тебе глаза!
Эрик тяжело вздохнул:
– Девина, я могу понять, почему ты так сердишься, но…
– «Я могу понять, почему ты так сердишься»! – передразнила она.
– Нет, ты не можешь этого понять. Ладно, хорошо, первый поцелуй будем считать случайным порывом, но то, что случилось потом… Это было вполне сознательно. И очень жестоко. Ты меня слышишь? И не говори мне, что ты тоже страдал.
