И только тут я осознал, как глупо вел себя долгое время. Именно тогда, вырвавшись из объятий безумия, я вдруг почувствовал запах дыма. Дымом тянуло из моей гардеробной.
– А это не мог быть просто несчастный случай?
– Там не было свечей. И камин давно остыл. Потом оказалось, что она устроила поджог в нескольких местах. – Эрик посмотрел вдаль. Он различал развалившуюся стену и человека на ней, отбивавшего цемент и камни. – Один из поджогов был на главной лестнице… Именно там ее и настиг дым. Я нашел ее, когда покидал дом, вытащил наружу, но она уже умерла.
Эрик умолк. Этот рассказ изнурил его, он словно пробежал десяток миль. И он не понимал, что обо всем этом думала Девина. Она долго молчала. Наконец в задумчивости сказала:
– Мне говорили, эта женщина была красавицей…
– Да, наверное. Но в своих воспоминаниях я ее такой не вижу. Я вижу ее, когда мы ругаемся, и тогда в ней ничего красивого нет.
Они дошли до дома.
– Спасибо, что рассказал, – произнесла Девина. – Лучше знать, чем гадать.
Когда Девина дошла до своей комнаты, все те эмоции, которые она сдерживала изо всех сил, наконец-то вырвались наружу.
Она металась по спальне, пытаясь придумать здравые основания для того, чтобы не чувствовать себя настолько опустошенной и одинокой.
Ужасная история! Кошмарная! И она очень жалела Брентворта. Жалела и ту несчастную женщину. А еще злилась из-за того, что знания о человеческом рассудке недалеко продвинулись вперед с древних времен. Должно быть, эта женщина была душевнобольной, раз устроила поджог.
Кто, кроме сумасшедшего, может сделать подобное? Должно быть, она окончательно утратила разум, раз не подумала, как сама будет выбираться из дома. Но с другой стороны… Может, она и не хотела выбираться?
«Никаких правил!» Девина догадывалась, что это означало. Она не была такой уж невежественной и знала кое-что о весьма странных предпочтениях в постели, которые встречаются у некоторых. По сравнению с ними все то, что происходило в их с Брентвортом супружеской постели, было детскими играми.
Девина попыталась представить, что испытывал молодой человек, который ухаживал за женщиной, не признававшей никаких правил. Ему тогда было двадцать с небольшим. Можно поверить, что эта страсть его поработила. И, конечно же, вполне можно поверить, что обретенная свобода стала для него своего рода безумием.
Он не сказал, что любил эту женщину: во всяком случае, сейчас так не считал, – но тогда, вероятно, думал, что любит. Девина в любом случае поверит ему на слово.
