Герцогство на краю

Связываться с сильным магом рискнет только другой сильный маг или же сумасшедший. Так что послезавтра к вечеру мы окажемся в «Нарвале».

Я почувствовала, что улыбаюсь – хорошо возвращаться домой.

Глава 11

Если бы коровье стадо не перегородило нам дорогу, я бы её не заметила. Обычное дело – телята подросли, а лето идет к концу, вот их и гонят на убой. А вместе с ними ту скотину, которая стала старой или ненужной в хозяйстве. Немного рановато, но так всех же в лучшие сроки не продашь. И фуража не напасешься.

Крестьянский быт не терпит сентиментальности, только лорд может позволить себе роскошь кормить одряхлевшего любимого пса или коня до самой смерти."

"Одна шедшая с коровами лошадь была старой – с проваленной спиной, опухшими бабками, отвисшей волосатой губой, запавшими глазами. Даже не старая, а древняя. Заезженная скотина, пережившая свой век. Жаль, но что тут поделаешь? А вот вторая, гнедая, даже скорее буланая, с белым носком на правой задней, старой не казалась.

Худущая, с торчащими ребрами и следами кнута на боках и крупе, она сильно хромала, буквально приволакивая переднюю ногу. На шее – обрывок веревки. А голова… несмотря на глубокие впадины над глазами и падавшую на лоб спутанную гриву, в ней видна была порода – длинная щучья морда, маленькие изящные уши, широко расставленные глаза, чуткий абрис ноздрей. Как эта чистокровка попала в идущее на бойню крестьянское стадо? Покалечилась? Или, судя по следам кнута, безнадежно норовистая и дурноезжая?

Пока думала, один из идущих за стадом подпасков решил поторопить хромоногую кобылу:

– Но-о! Пшла, тварь! Недолго тебе осталось!

Свистнул кнут.

Но вместо того, чтобы прибавить шагу, буланая, развернувшись на задних ногах, неловко кинулась на парня, заложив уши и оскалив зубы. Похоже, знала, что терять больше нечего. Тот резво отскочил и обидно заржал:

– Сейчас ты у меня получишь! Ишь, опять сбежать собралась!

Кобыла, раздувая ноздри, мотнула головой с прижатыми ушами и, набычившись, прыгая на трех ногах, пошла на пастуха.

Тот прищурился, примерился, замахнулся хлыстом… Сейчас подсечет здоровую переднюю ногу, поняла я. Ей не устоять. И почему-то стало нестерпимо жалко эту лошадь, боровшуюся за последнее, что осталось у нее в жизни – гордость.

– Стоять! – Аскани опередил меня. – Кто старший?

Парень замер, так и не щелкнув хлыстом, оглянулся на нас… и зря.