Гезат

Вечером второго дня меня вызвал легат Децим Юний Брут Альбин. Он возлежал в своем шатре на клинии, застеленной красной плотной материей с черной бахромой по краям, облокотившись на черную подушку с красной бахромой, и пил вино из, скорее всего, позолоченной чаши емкостью грамм триста и ел финики из большого серебряного блюда. Где он достал в этой глухомани экзотические сухофрукты — вопрос на засыпку. В плане добывания самых невероятных продуктов и склонностью к гастрономическим излишествам легат напоминал моего последнего деверя Ганнона Стритана.

Децим Юний Брут Альбин взял очередной финик, со смаком разжевал, издал тягучий звук, обозначающий, наверное, гастрономический оргазм, выплюнул косточку на земляной пол, шумно отхлебнул вина из чаши, поплямкал от удовольствия, после чего перевел на меня взгляд, затуманенный наслаждением, и надолго задумался, вспоминая, кто и почему мешает ему наслаждаться жизнью?

Вспомнив, тяжело вздохнул и произнес, подчеркнув интонацией первое слово, чтобы его ни в коем случае не заподозрили в желании помешать и мне наслаждаться жизнью:

— Командующий приказал послать тебя в разведку завтра утром.

Он не доверяет этим дикарям. — Потом, видимо, вспомнил, что я тоже не римлянин, и объяснил: — Ты, как-никак, грек наполовину, не ровня им.

— Обследовать какой-то район или найти, где сейчас вражеская армия? — задал я уточняющий вопрос.

Децим Юний Брут Альбин задумался, пытаясь, как догадываюсь, понять разницу между первым и вторым. Бессознательным движением взял финик и разжевал его без восхищения.

Поняв, что задал ему неразрешимую задачу, сказал:

— Наверное, найти врагов, потому что они могут быть, где угодно.

— Верно! — радостно согласился легат и из благодарности показал на серебряное блюдо: — Угощайся! — и сразу спросил, наверное, чтобы принизить меня, отыграться за собственную тугодумие: — Знаешь, что это такое?

— Финики, — ответил я. — Я ведь вырос в Гадесе, в детстве объедался ими.

Вообще-то, в Гадесе во время моего последнего пребывания там финиковые пальмы еще не росли, но могли бы, а легат этого наверняка не знает.

Я запустил руку в блюдо и взял большой комок, потому что финики липкие, не рассыпаются. Верхний отправил в рот, освободил мякоть от косточки, которую выплюнул, подобно хозяину, на пол.

Моя дерзость настолько шокировала Децима Юния Брута Альбина, что он даже не высказал возмущение, а произнес торопливо:

— Можешь идти!

Я не стал дальше напрягать его жадность, ушел.