Гладиатор. Книга 1

Прошедшие годы оставили на его лице свой отпечаток, война никого не щадит. Не знаю сколько ему уже лет, но эти чуть больше чем девять лет взяли с него не маленькую дань. И стоит благодарить всех богов вселенной, что у меня в период помешательства, не разыгралась паранойя, иначе мне точно пришел бы конец. Крейсер теперь уже моего друга, воспринимать иначе я его уже не мог, долетел до базы только на честном слове. Находясь во Фронтире, во время начала боевых действий, аграф был вынужден принять в них самое активное участие, мелкие стычки чередовались с крупными сражениями, засады с бегством или преследованием.

Эскадра эльфа постепенно таяла, пока не остался только его родной крейсер, но и тот уже не представлял для архов никакой опасности. Однако врожденное высокомерие, а главное понятия о чести и долге не позволяли оставаться в стороне от войны, поэтому он еще почти год, на одном единственном крейсере продолжал сражаться, пока наконец не было объявлено о мире и война не закончилась. Как обычно архи отхватили от Содружества десяток систем и успокоились. Только тогда Астрамаэль, наконец смог вернуться на старую базу, где оставил глупого землянина. Как он сам признался, найти меня живым он не рассчитывал, но рад что ошибся и горд что ошибся не так сильно. Просматривая записи с камер наблюдения, я убедился, что он сто процентов прав. На камерах был запечатлен грязный, оборванный и заросший дикарь, обвешанный каким-то подобием оружия с ног до головы, как новогодняя елка. Как оказалось, в последние четыре месяца, перед его прилетом, мой разум покинул меня окончательно, и только в своем больном воображении я продолжал учиться, а на самом деле бегал по базе, сражался с воображаемыми противниками и не только воображаемыми, устраивал столь же воображаемые приемы, гадил под себя и жрал что мог найти. В общем на лицо была полная потеря разума, человек превратился в дикое животное. После просмотра записей, я не мог посмотреть в глаза ни Астрамаэлю, ни трем выжившим в войне аграфам из его личной охраны. Эти же четверо смотрели на меня как на чудо природы и разве что не заглядывали в рот. Как выяснилось, такая реакция на меня была не спроста. В долгой истории этой расы было всякое, случалось, что аграфы попадали в похожие ситуации, так вот пределом их мозговой устойчивости до сих считается три года, три года одиночества, после этого любой аграф сходит с ума, и более того, возвращение ему человеческого облика уже невозможно.