Толян испуганно молчал.
– Собирай вещи! – крикнула Ева. – И вали к невесте. Достал, придурок!
Деваться ему было некуда – у Лариски была своя комната на Соколе. Все лучше, чем общага в Одинцове, пять коек в комнате. Хотя у Евы, конечно, было сытнее. Как у них там с Лариской сладилось, Ева знать не хотела. Ей надо было вытаскивать себя. Она взяла отпуск и укатила в круиз по Европе. Теперь ее опять зауважали. И снова называли Ева Непотопляемая. Вернулась она аккурат к Ларискиным родам – так получилось.
Лариска родила девочку – недоношенную, слабенькую. Прогнозы врачей были далеко не оптимистичны. Толян появился в роддоме однажды – и, услышав про проблемного ребенка, свалил тут же, одним днем, прихватив с собой в Ларискином чемодане весь свой гардероб, с любовью составленный Евой. Забирать Лариску из роддома было некому. Отец ее, двоюродный Евин брат, давно умер, а мать жила в Минске с новой семьей. Желающих участвовать в этой истории не нашлось, да и сочувствующих Лариске тоже.
Кроме Евы. Она и купила приданое ребенку, и забрала Лариску из роддома. Так получилось, что Ева прикипела сразу и всем сердцем к Ларискиной дочке. Что тут было – чувство вины, все-таки любовь к отцу ребенка, жалость к ней и к ее непутевой матери, женская тоска? Видимо, всего понемножку, а в результате Ева теперь наезжала к Лариске через день, часами торчала в детских магазинах, скупая мешками ползунки, шапочки, пинетки, бутылочки и игрушки. Лариска принимала все как должное.
Да и сам ребенок интересовал ее слабо.
– Ты, все ты! – кричала она Еве. – Ты должна была заставить меня сделать аборт от своего ублюдка. Вы сломали мне жизнь, сгубили молодость, лишили свободы. А сейчас замаливаешь грехи, добренькая какая! На черта мне это говно! – кричала она, пиная ногами тяжелые пакеты с продуктами, стоящие в прихожей.
Ева ей не отвечала. Она молча разворачивала мокрую девочку, гладила худые бледные ножки, протирала маслом жидкие складочки, стригла крохотные ноготочки и мягкой гребенкой соскребала корочку с головы.
Делала она все это с тайным восторгом и упоением – боялась обнаружить свою сильную страсть к младенцу. А Лариске было все равно. Пару раз она не явилась ночевать, и Ева, пристроившись на узком диване, клала возле себя спящую девочку и смотрела на нее с умилением и нежностью, боясь шевельнуться, тихо дотрагиваясь до нежной кожи ребенка и вдыхая молочный аромат новорожденной.
