Онлайн-библиотека книг
Трубы выглядели как стаканы для толстых сигар, и, несмотря на крайнее утомление, он с радостью увидел рядом с ними матросов, обслуживающий их расчет, – люди сидели на корточках, прячась за перегородкой из брони, и ждали, когда «Бладхаунд» развернется и «Блюхер» подставит им свой правый борт.
– Ну, поворачивайся, старичок. Давай же, давай! Вот так! Поворачивайся! – проскрипел сквозь кровь во рту Чарльз.
В эсминец ударил еще один снаряд, и корабль дернулся в смертельной агонии. Возможно, этого движения, да еще случайного толчка подоспевшей волны оказалось достаточно, чтобы корабль забрал недостающие несколько градусов.
"Там, как раз там, куда смотрели теперь трубы торпедных аппаратов, залитый светом собственных осветительных снарядов и вспышками из стволов своих орудий, перед ними стоял германский крейсер.
Чарльз услышал громкие звуки – вжух, вжух, вжух, вжух, – это одна за другой выстреливали торпеды. Видел, как их длинные, похожие на акулу тела срываются вниз, падают на воду; видел четыре белых следа, боевым клином уходящие вдаль, а за своей спиной услышал искаженный переговорной трубой торжествующий крик командира торпедно-боевой части:
– Сработали все четыре, идут прямо на цель!
Как ударили его торпеды, Чарльз так и не увидел: в мостовой переход в трех футах под ним ударил девятидюймовый снаряд «Блюхера».
49Отто фон Кляйн смотрел, как его снаряды рвут на части английский эсминец. Как над ним вздымаются оранжевые языки пламени и, словно зловещий, адский цветок, над просторами океана распускается огромный клуб черного дыма.
– Прекратить огонь! – скомандовал он, не отрывая глаз от пышного зрелища учиненных им разрушений.
Над головами разорвалось еще несколько осветительных снарядов, и фон Кляйн поднес руку к глазам, прижал большой и указательный пальцы к опущенным векам, прикрывая их от пронзительно яркого света.
Да, он устал, нервы истощены, физическая энергия на исходе, в голове полная каша от этой непрерывной утомительной работы за последние два дня и две ночи непрерывного напряжения всех сил. А в душе фон Кляйн испытывал грусть: ему было жаль погибших смельчаков, с глубокой печалью глядел он на страшные разрушения, причиной которых был он сам.
