Тот поверить не мог, что единственный сын и наследник оказался способен на такое. Глаза его, всегда пылавшие яростью к иноверцам, теперь казались и вовсе безумными. Он бился головой о каменный пол и на коленях умолял Аттилу оставить в живых изменника. Затем, не дождавшись ответа, сам бросился на опозоренного сына, желая удавить своими руками. Тимур был одним из тех, кто оттащил разъяренного отца в миг, когда блистательный Пророк явил свое милосердие.
— Ты еще юн и неразумен, — обратился к нему старик, которого он, сколько себя помнил, почитал непререкаемым вершителем человеческих судеб.
— Все мы когда-то были юны и неразумны. Долг повелевает мне казнить тебя, мерзкий червь. И не потому, что совершенное тобой ужасно, — хотя это так; не потому, что ты отступил от моего слова и тем самым нарушил волю небес. Если сейчас не сделать этого, иные сочтут, что им дозволено преступать завет. А если завет станет щелястым забором, то зачем он тогда нужен? Если крамола эта, если пагубная гниль поселится в умах правоверных, из мира уйдет порядок и почтение к власти.
И он неминуемо скатится в хаос, как это было до Того Дня, и гнев Предвечного окончательно развеет в прах этот мир.
Он, помнится, в тот миг тронул языком разбитые губы, подумал, что не пристало выплевывать под ноги Пророка сгусток крови, проглотил его и тихо ответил:
— Я виноват, Всевеличайший. Убей меня.
— Ты прав, что просишь смерти, — не спуская пронзительного взгляда с никчемного сына начальника своих Несокрушимых, вымолвил Аттила.
— Покорность и принятие судьбы — высшее благо для истинно верного. Но смерть — чересчур малая расплата за твою вину. Тебя ждет иной путь."
"Сам понимаешь, умереть может всякий, и всякий умрет в свой час. Тут нет воздаяния за измену. А без него казнь не имеет смысла. Мир иной, мир светлый не примет тебя, изрыгнет, возродив в теле бессловесного раба, обреченного страдать весь свой век — Пророк медленно подошел к нему, приподнял твердым, словно толстый гвоздь, пальцем его подбородок и вперил изучающий взгляд в заплывшие после недавней драки глаза.
— Все эти годы я учил тебя, кормил, одевал. Тебе дали отряд, и ты хорошо водил его. Я верил тебе! Стало быть, подарить тебе смерть — значит, развеять в прах старания многих верных. Но ты еще можешь отплатить им за добро добром, можешь залечить разбитое сердце отца и даже снискать мое прощение и славу для себя.
— Я сделаю все, что бы ты ни повелел, — едва размыкая губы, пробормотал он.
— Верю тебе.
