Год Ветра

Обнял меня к себе крепко-крепко, дышал отрывисто. Спрятал в своих руках, и целовал макушку.

— Пошли, Мышонок, пошли быстрее, — Илья неожиданно потянул меня обратно в прихожую.

— Куда? — хныкала я.

— Зачем? Не воскресенье.

— Мне срочно надо, пока не растерял…

— Не бывает одинаковым рассвет,

Ты не слышишь, ты не знаешь слово «нет».

Я тебе кидаю грозно пару фраз,

Но в твоём мозгу я вечно пидорас.

Рассыпается осколками любовь,

Но ты, сука, продолжаешь сосать кровь… Вот здесь банальное рифмоплётство: кровь-любовь-вновь, — тихо добавила я после того, как спела кусок песни.

— Я Илье говорила, чтобы поднять хип-хопера этого мало, нужно красивее плести предложения. Ну, мы решили пока не отправлять. Вы как думаете?

— Материться нельзя, — вздохнул священник.

Это моя первая в жизни исповедь, поэтому Илья всех на уши поставил и пригласили для меня персонально именно это старичка. Надеялась не потому, что я особенная.

Не отдал меня другому священику. Дедушке очень много лет, у него даже не седые волосы, а белоснежные.

Борода по грудь, брови густые. Ростом с меня и для мужчины очень худ и тонок. Даже не смотрел на меня, а только слушал, хмурился, думал и кивал. Опытный старец. Илья, конечно, вслух не сказал, что я больная, но что-то там нашептал этому батюшке. Я на всякий случай обиделась. С этого и началась моя исповедь, я спросила, что там мой муж про меня наплёл.

Я не думала, что исповедуются так. Батюшка сказал, что я не готова, поэтому мы просто разговаривали. В основном зале шла служба, пели непонятные молитвы.

А мы стояли в уголке скрытым от глаз и над нами горели огоньки в разноцветных лампадах, создавая праздничную атмосферу.

Мы уже разобрали, что такое гордость и гордыня. Мне всё популярно объяснили, и я расстроилась. Я не знала, что хожу с Ильёй в церковь, которая такие вещи навязывает людям.

— Запрещено материться, запрещено грусть, запрещено гордиться. Обязана поститься, воздерживаться, но при этом веселиться. Отчего веселиться, если ничего нельзя? — даже не заметила, что читала рэп.

— От того веселой быть, что не осквернила себя, — тихо сказал священник.

— Чем же я себя осквернила, ну, кроме мата, к тому же он не мой, а Ильи, но я себя не оправдываю… В общем да, я материлась, — разглядывала потолок, на котором сохранилась древняя красивая роспись.

— Запреты очень нужны человеку, чтобы не развязался и не превратился в животное, — тихо и умиротворённо говорил священник. — Люди не могут жить без греха. Преступают законы.