Голос вождя

— Понял… — медленно произнес Сергей. — Но это, конечно, на усмотрение наркома!

— Ну все! — устало потянулся я. — Вроде все дела переделал… Давай еще по пять капель и пойду я спать!

Наметов разлил по стаканам остатки водки, и мы молча выпили, поминая павших товарищей.

— Как ваши раны, тащ комиссар? Не беспокоят? — участливо спросил старший лейтенант.

— Беспокоят, но вполне терпимо! — ответил я.

Действительно, после укола каким-то обезболивающим и двухсот грамм водки боли я почти не чувствовал. Пожилой уставший врач на вокзале прочистил и зашил небольшое пулевое отверстие на бедре, а на вчерашней ране просто поменял повязку.

— Ладно, дружище, пойду я!

И я снова крепко пожал Наметову руку. Так, словно видел его в последний раз.

Было у меня предчувствие, что и в этот раз мне не удастся доехать до Сталина. Поэтому я уже и не переживал — вернулся в свое купе, рухнул на полку, сунул под голову свернутое одеяло, закрыл глаза — и как растворился.

Снилась какая-то муть — вроде как я устроился на приборостроительный завод, хотя ни черта не понимал в производстве авиационных гирокомпасов, и это ощущение неумехи, занявшего чужое место, преследовало меня.

А разбудил сильный толчок.

Вагон качнуло, и в то же мгновение стекла в окне вышибло близким взрывом. Пыль и дым ворвались в купе, мигом лишая его приватности и уюта.

Света вскрикнула, подскакивая.

— Осторожно! — громко сказал я. — Стекло!

Сморкалова встряхнула одеяло, и осколки осыпались на пол. Я последовал ее примеру, встал и выглянул в окно — уже рассвело, поезд несся вдоль сплошной стены деревьев.

Взглянув вверх, я обнаружил в небе силуэты нескольких самолетов — двухмоторные «Юнкерсы-88», — никакие лаптежники-пикировщики наш поезд уже бы не догнали — у них боевой радиус не более 400–500 километров. Один за другим бомбардировщики заходили на поезд и сбрасывали бомбы в пологом скольжении. Мимо! Мимо! Еще раз мимо! Бомбы рвались рядом с полотном дороги, разворачивая насыпь и засыпая вагоны осколками, но поезд продолжал мчаться дальше. Видимо, попасть в движущуюся цель не так-то просто!

Счетверенные «максимы» палили по немецким самолетам с пары платформ, но без особого проку.

Говорят, что СВОЮ пулю (снаряд, бомбу) не увидишь и не услышишь. Странно: я увидел и услышал — сначала свист, потом треск. Треск послышался, когда она проломила крышу вагона, и вот тут я ее увидел — тупоносая черно-серая дурища пролезла точно между мной и пытающейся натянуть сапоги Светой. А потом просто была яркая вспышка.