Голубая звезда

Его голос околдовывал Крис, а Аллегро просто не могла отвести от нее глаз, и большого труда стоило удержаться от того, чтобы подарить Крис поцелуй.

— Ты знаешь итальянский?

— Боюсь, что нет, — солгала Аллегро, силясь перевести взгляд с Крис на что-то другое. — А ты?

— Да. У нас дом в Венеции… был. В течение многих лет. Я туда часто приезжала, когда была маленькой, а потом, когда мне исполнилось восемнадцать, перебралась туда жить. — Вспоминала Крис. Очаровательный изгиб в уголках ее губ намекал на полуулыбку, вот только глаза оставались грустными, как и в ночь карнавала.

 — Я люблю Италию. Особенно, Венецию.

У Аллегро закололо в груди, когда трепетные нотки уязвимости послышались в голосе Крис.

— Ты часто туда возвращаешься?

— Мне не так давно пришлось выставить дом на продажу. Ужасно нужны деньги, ведь отец оставил нас в долгах, — голос Крис звучал мелодичнее всех серенад, что звучали весь вечер.

— Переведи мне, пожалуйста, эту песню. — попросила Аллегро.

— Зачем? — улыбка на устах Крис увяла. — Она же итальянская, и, как большинство итальянских песен, она о любви и трагедии. — Крис подалась навстречу Аллегро и, не отрываясь, глаза ей в глаза, проговорила: — Когда мы первый раз встретились, твое лицо скрывала ночь. Все, что я видела, и все, что я запомнила, это то, как ты улыбнулась, а потом поцеловала меня. От твоего поцелуя у меня перехватило дыхание. Я сожалею не о том, что эти чувства пробудила незнакомка.

Я сожалею, что ты так быстро ушла.

Эти слова словно бы вернули Аллегро в Венецию, она с трудом могла скрыть шок.

— Что? — хрипло спросила она.

— Песня, — ответила Крис, пожав плечами и бросив на Аллегро недоуменный взгляд. — Ты же попросила перевести.

Аллегро испытала облегчение, к горлу при этом едва не подкатила тошнота. Конечно, ее итальянский был близок к совершенству, но она так залюбовалась Крис, что не слышала ни слова из песни.

— А, да.

Конечно — любовь и трагедия. — Аллегро отвела взгляд, делая вид, что вдруг очень заинтересовалась картиной, висевшей над их столиком. Это был портрет обнаженной женщины на диване, середина восемнадцатого века.

Повисло молчание. Аллегро безуспешно пыталась отвязаться от воспоминаний о том, как целовала Крис в шею. Больше всего ее сейчас интересовало, чувствовала ли Крис то же самое неутоленное желание, при воспоминании о тех мгновениях.