Голубка

Та держала самовар, но весь ее корпус был вытянут в струнку и устремлен в сторону двери Лерочкиной комнаты. Лиза как будто силилась что-то услышать. Заметив хозяйку, Лиза отпрянула от двери и быстро засеменила в гостиную.

Татьяна Ивановна подошла, послушала тоже. Из комнаты дочери не доносилось ни звука.

– Лера, дочка, ты спишь?

Татьяна Ивановна не могла подыскать другого объяснения неестественной тишине в комнате. Ничего не понимая, Татьяна Ивановна оглянулась и тотчас увидела обеспокоенную Лизину физиономию.

– Лиза, ты можешь мне объяснить, что происходит? Ты что-то знаешь, чего я не знаю?

Домработница еще больше смешалась, глаза у нее забегали, и Татьяну Ивановну впервые в тот вечер кольнуло предчувствие беды.

– Лиза, ты знаешь, от кого она получила письмо?

– Я?! Нет! Только Лерочка давно письма ждала, и вот оно пришло, – заикаясь, выпутывалась домработница.

– От кого она письмо ждала? – Брови Татьяны Ивановны сошлись у переносицы.

 – Говори толком!

– От… молодого человека, – икнула Лиза, отступая к круглому столу, накрытому белой скатертью с вязаными краями.

– От какого такого молодого человека? – опешила Татьяна Ивановна. – У Калерии есть молодой человек?

– Татьяна Ивановна, – наконец не выдержала Лиза. – Вы бы открыли дверь-то. Не к добру Лерочка там притихла…

По тону, каким было сделано последнее замечание, по выражению лица домработницы, в котором читался неподдельный страх, Татьяна Ивановна поняла, что медлить нельзя.

Она дернула ручку двери.

– Лера, открой немедленно!

– Лерочка, касатка, открой, деточка, – подпевала Лиза из-за плеча хозяйки.

– Лера, не заставляй меня ломать дверь! – не на шутку встревожилась Татьяна Ивановна. – Дочка! Объясни маме: что случилось?

– Татьяна Ивановна! Ключ! Ключ запасной!

Лиза шмыгнула на кухню и вернулась со связкой ключей.

Мешая друг другу, женщины кинулись выбирать ключ. Долго копались, пытаясь справиться с замком. Наконец удалось открыть – дверь со стуком распахнулась. Лера сидела на своей кровати, безучастно уставившись в одну точку.

– Лерочка! Ну разве так можно? – кинулась мать к дочери, вглядываясь в ее застывшее маской лицо. Лицо это не выражало ничего, кроме тупой покорной душевной боли.