Он с интересом разглядывал освещенные магазины, замечал подмигивающих ему женщин, мужчин, иногда попадающихся на пути и в самых благопристойных городах мира; полицейских, которые хмуро смотрели на оживленные толпы народа. Он вдруг пожалел, что не сможет ничего купить. И не потому, что у него не было денег — долларами он был снабжен достаточно. Просто ничего нельзя привозить домой. Ничего, что могло бы выдать тебя и рассказать, где ты был и когда. Это была одна из главных заповедей «голубых», и ее придерживались неукоснительно.
На пути выросло монументальное здание. Похоже, церковь. Гонсалес с интересом разглядывал архитектуру здания. Он не знал, что это была знаменитая церковь Грейс-черч. Для него это была лишь частица Нью-Йорка. Неизвестного, чуточку страшного, но всегда волнующего города.
Поколебавшись немного, он решил войти. Церковь была почти пуста. Лишь несколько человек в темных одеждах быстро прошагали мимо него. Глядя на лики святых, Гонсалес вдруг отчетливо понял, кого напоминал ему Луиджи. У Минелли было худое, вытянутое лицо с ввалившимися скулами.
Как у святого, подумал Мигель.
В церкви было сравнительно тихо, и Мигель решил присесть на несколько минут. У алтаря появился какой-то человек. Очевидно, священник. Не спеша, чуть шаркая, он подошел к Гонсалесу.
— Вам что-нибудь нужно? — спросил он по-английски.
— Нет, святой отец, я просто зашел на минуту. — Мигель постарался выговорить эту фразу как можно четче.
— Вы иностранец? — почти утвердительно спросил священник.
— Да, — ответил, чуть помедлив, Гонсалес, — а что, у меня сильный акцент?
Священник улыбнулся.
— Я закончил Оксфорд в Англии и довольно неплохо разбираюсь в тонкостях английского языка.
— А теперь вы священнослужитель? — удивился Мигель.
— Это очень странно?
— Необычно, святой отец.
Священник улыбнулся еще шире."
"— В наш век много необычного. Я думал, что люди уже перестали удивляться.
Гонсалес с интересом взглянул на своего собеседника. Худое, аскетическое лицо, почти без морщин, большие, глубоко посаженные глаза, какие-то грустные и веселые одновременно, узкий тонкий подбородок над острым выпирающим кадыком и правильные, даже красивые черты лица.
Лет шестьдесят, не меньше, подумал Мигель.
— Люди будут удивляться всегда, святой отец, — возразил он, — на этом держится мир.
— Это прекрасно. Прекрасно, что вы так сказали. Если вы сами в это верите.
— А что нам еще остается делать? — вдруг улыбнулся и Мигель.
— Да, конечно. Нужно всегда во что-то верить.
