Голый завтрак

Техасский шериф убил своего соучастника – ветеринара Браубека Нетвердого, замешанного в афере с лошадиным героином… Если у лошадки афтоз, ей требуется уйма героина, чтобы унять боль, а часть этого героина ускакала, наверное, через унылые прерии и тихо ржет на Вашингтон-сквер… Джанки сбегаются туда, пронзительно крича: «Эй, но-о-о, Сильвер!»

Вызывает Чикаго… входите, пожалуйста… Вызывает Чикаго… входите, пожалуйста… Для чего, по-вашему, я надевал резинку при беспорядочных связях в Пуйо? Очень сыро в этом городишке, читатель…

Старый гомик видит самого себя, идущего навстречу в бурлеске о юности, и получает коленом под зад от своего фантома из театра «Старый-Старый Говард»… задворками к Музею Маркет-стрит, где демонстрируются все виды мастурбации и самопоругания… особенно пригодится мальчикам…

Они созрели для секса и позабыли обратную дорогу из заднего прохода… пропали в крупицах удовольствия и горящих манускриптах…

Читайте метастаз слепыми пальцами.

Окаменелое послание артрита…

– К продаже привыкаешь сильнее, чем к употреблению.

Детский страх при виде шрамов от иглы, подводный вопль – звуковое предупреждение онемевших нервов о наступлении тяги, пульсирующий след укуса, вызвавшего бешенство…

– Если Бог и сотворил нечто лучшее, он оставил это себе, – говаривал Матрос, когда его трансмиссия притормаживала от двадцати чумовых колес.

(Медленно, как осколки опала в глицерине, оседают частицы убийства.)

Смотрю на тебя и снова мурлычу «Так долго на ярмарке Джонни».

Барыжничаем помаленьку, привычка есть привычка…

«Вы, ебучие нетерпеливые и жадные джанки, только и знаете, что коптить мои ложки спичками… Мне же за одно это влепят Неопределенный срок – легавым только закопченная ложка и нужна…

Я-то думал, ты собрался слезать… Заебался бы тебя выхаживать.

Требуется немало мужества, чтобы соскочить с иглы, малыш».

Поиски вен в тающей плоти. Песочные часы джанка роняют свои последние черные песчинки в почки…

– Крепко зараженное место, – пробурчал он, сдвигая жгут.

– У них бытовал культ смерти, – сказала моя Старуха, оторвавшись от «Кодексов майя»… – И огонь, и дар речи, и кукурузу им дарила смерть… Смерть превращается в зерно маиса.

Не за горами Дни Уаба

промозглые ветры ненависти и невезухи

– Убери отсюда к ебеням эти непристойные картинки, – сказал я ей. Старый шмекер, накачавшийся водкой с чумовыми колесами, опирался о спинку стула… опозорил свою кровь.