Потом я увидел через решетчатую дверь, как в дежурку в клубах пара с мороза ввалился химик Петр Иванович, замотанный шарфом, в женской кацавейке поверх синей гимнастерки. Я видел его бураковые, набрякшие уши и как он судорожно растирал занемевшие от холода руки, и все во мне переворачивалось от жалости к нему и ненависти на весь мир. И слушал его тихий, бубнящий голос, бившийся о деревянный барьер дежурки, как в стены бочки, и, наверное, именно тогда я в первый раз подумал, что все мы живем в бочке, громадной бочке, которая нам и земля, и небо, и весь наш размах и полет, и все наши удачи и унижения, все ограничено покатыми вонючими стенками невидимой глазом бочки, которая и сама-то не твердь, а так, кусок дерьма, мчащийся на волнах мироздания.
Химик бормотал: «Нервный мальчик… это эксцесс… педагоги должны в первую очередь отвечать…»
И тогда я с разбегу бросился на решетку двери, искровенив махом себе всю рожу, и заорал жутким, рвущимся из живота криком:
— Не верьте!.. А-а-а! Я сам за все отвечу!.
. Вы мне все надоели!.. Я украл! Украл! Украл!..
Глава 3
ДОСУГ ИНСПЕКТОРА
СТАНИСЛАВА ТИХОНОВА
— Крупная сволочь этот твой старый друг Дедушкин, — задушевно сказал Сашка.
— Да-а? — удивился я. — Не совсем так. Это определение не для него.
— А какое же для него? — насмешливо глянул на меня Сашка.
— Враг. Стал бы я с ним четыре часа разводить тары-бары, если бы он был просто сволочь. Но он нам враг и требует серьезного отношения.
— И что будем делать?
— Если Батон сообразит, что у нас нет потерпевшего, дело швах.
Но я и сам не могу понять, почему до сих пор от него не поступило заявление.
Сашка уверенно сказал:
— Ничего страшного. Хозяин за эти четыре часа мог еще и не хватиться чемодана, а сейчас, пожалуй, уже спит. Утром обнаружит пропажу и заявит.
— Да-а? Ты так думаешь? — спросил я с надеждой. — Я тоже хочу так думать…
— И что?
Я лениво потянулся, подавил в скулах зевок, сказал:"
"— Пива хорошо бы попить. С воблой и соленым горохом. «Праздрой» любишь?
— Ничего.
Со свежими раками лучше. Так что же с чемоданом?
— А я сам не знаю. Я ведь и не говорил, что у меня есть какие-то предположения. Просто я не верю в рассеянность этого потерпевшего.
Сашка сердито уставился на меня. Я встал, обнял его за плечи, засмеялся:
— Брось, старикан. Ничего мы сейчас с тобой не придумаем: это задачка по линии математического бреда. А трехмерные упражнения мы с тобой в уме делать не умеем. Так что все равно ничего не получится.
