Я раздумываю, но все же достаю из внутреннего кармана куртки фотографию птички и протягиваю мужчине, чувствуя непривычную ревность от того, что мужской взгляд в любопытстве скользит по девичьему стану.
- Красивая, - грустно выдыхает Матвей. - И нежная, как цветок миндаля. Я назову ее Гулбахрам - весенний цветок. Или Кунсулу - солнечная. Привезешь познакомить к названному отцу?
- Не знаю, - я отбираю снимок и прячу в карман. - Все же ты старый волчара, Матвей, - не могу сдержать улыбки, глядя в сердитое, еще не старое, но уже испещренное множеством морщин озадаченное лицо.
- Напугаешь Кунсулу клыками, объясняй потом девчонке, что ты ей рад..."
"На прощание Байгали долго потчует меня отцовскими наставлениями, ведет в свой кабинет и достает из сейфа шкатулку, доверху наполненную драгоценностями. Щедрым жестом рассыпает золотые изделия передо мной на столе.
- Вот, для Анаргуль берег, гляди, от чего отказываешься! - сверкает черным глазом, как агатом. - Но и для гостя дорогого не пожалею.
Я ведь не для красного словца, Илья, сыном-то тебя при Шамане назвал - виды на тебя дельные имею, сам видишь какая отара у меня жадная да непослушная, такую в порядке держать надо, а про тебя уважаемые баи наслышаны. Не посмеет Шаман против воли моей идти, не чета тебе его сыновья. Выбирай для Кунсулу свадебный подарок! Скажешь, отец названный подарил!
- Не возьму, Матвей, - улыбаюсь я, глядя в лицо мужчине, удивляясь про себя несвойственной Байгали щедрости. - Хороший ты человек, не стоишь пустых обещаний.
И обидеть тебя не хочу.
- А обижаешь! - хмурится Матвей, дернув в бороде губами. - Долг свой ты мне, сынок, сторицей вернул и верность доказал. Не спеши отвечать, я тебя с ответом не тороплю, про завтрашний день мы с тобой завтра и потолкуем, а сейчас возьми безделицу, какая в глаз упадет, уважь старика. Здесь все добро ручной работы, по себе подбирал. Узнают баи, что Байгали калым за невесту не дал - засмеют!
Эх, птичка-птичка, - я долгим взглядом окидываю Матвея, вспоминая девчонку, - знала бы ты, чем обернулись твои слова.
Печалью на сердце друга и зыбкой надеждой для меня.
Я знаю хозяина дома и сейчас чувствую: он серьезен, как никогда. Мне не хочется обижать того, кто однажды поверил в меня, и я соглашаюсь:
- Хорошо, Матвей, возьму, - опускаю глаза на золотые украшения щедрого казаха - вычурные, тяжелые, богатые резьбой и драгоценными камнями, совсем не подходящие для рассветного воробышка, - пожалуй...
