Горелый магистр (СИ)

 — Пятый день тут чалимся. Опухли уже.

— Держите. — Александр достал из кармана две двадцатипятирублёвых бумажки, которые положил в карман, чтобы зайти после школы в продуктовый магазин. — Сам не курю, но, если чайком кто порадует, будет здорово.

— Эх. Да тут и чаёк, и всё что хочешь. — Второй радостно округлил глаза и подхватив деньги, подскочил к дверям в камеру.

— Сержант, выведи до ветру! Прям прихватило!

Через полчаса, все сидевшие в камеру уже хлебали чай, принесённый в огромном пятилитровом чайнике, заедая баранками, которых тоже накупили огромный бумажный кулёк.

— А чего тут баять? — Шнырь покачал головой. — Прав пионер. Нам может и спишут квартирку, да пришьют такой булыган, что ко дну без пузырей нырнём. И будет нам не трояк на казённых харчах, а пуля, и крест. Да и пионер этот… непростой. Видел, как ложку в руках крутанул? Такой сам кого хочешь на пику посадит.

— Заметил, да. Как тут не заметишь, когда он при этом мне в глаза смотрел.

— Копытин на выход. — Раздался от дверей голос сержанта.

— Давай Колун. — Приятель хлопнул его по плечу. — Разрули там.

В кабинете, урка аккуратно присел на стул и вопросительно посмотрел на следователя.

— Чо смотришь? — Повысил голос Капустин. — Когда пионера завалишь?

— Я тут подумал. — Колун, как опытный уголовник не торопился отказать следователю, и решил потянуть время. — Вечера же пока нет. Ночью, наверное. Там и спать все будут. А на глазах у восьми свидетелей… Кто-то обязательно сдаст.

— Да, когда это было! — Вскинулся Капустин. — Она уже давно бывшая. Никому и дела нет до этой старой кошёлки.

Как раз в это время, Зарема Фаттыховна, узнав от соседки, что Александра забрали в милицию, достала из комода, удостоверение ветерана партии, и ветерана НКВД, пристроила под пиджаком чуть потёртую кобуру с бывалым браунингом 1910, поправила на лацкане знак ордена Красной Звезды в обрамлении золотых колосьев, крутанула кисть каким-то очень специальным движением и поправив шляпку вышла из дома, заперев за собой дверь.

Виктор Семёнович Егоров стоял у окна и невидящим взглядом смотрел куда-то вдаль. Его единственный сын Колька, лежал в холодном секционном зале городского морга, с переломанными внутренностями, а убийца, сидел в камере горотдела, и полковник Егоров не мог до него добраться и выпустить кишки.