Очевидно, со всеми ему предстояло разбираться…
– А может, и нападения не было?
– Может. У меня же голова болит, в мозгах путаница…
Участковый воспрянул духом.
– Претензии имеете?
– К кому?
Лейтенант замялся.
– Ну, к кому-нибудь…
– Не имею.
– Тогда я зачитаю, что с ваших слов записал… Гуляя в парке, я упал и потерял сознание, очнулся уже в больнице. Денег и ценных вещей у меня не было, и ничего не пропало. Претензий ни к кому, в том числе и к органам милиции не имею. Все правильно?
– Да.
– Тогда подписывайте, – лейтенант дал ручку, поднес положенный на новую папку бланк с короткой записью, и Гаврош с трудом накорябал внизу подпись.
– Выздоравливайте! – лейтенант быстро направился к двери и вышел. С одним преступлением он уже разобрался, и это радовало!
«Может, деньги эти свиньи забрали… Да они меня и вытащили в кусты… Или Лёху заставили… Да какая разница… Но претензии у меня есть! И большие!» – он снова провалился в тяжелый сон.
* * *В больнице Гаврош пролежал сорок дней.
Может показаться странным, но его вылечили, поставили на ноги, и к моменту выписки о происшедшем напоминали несколько шрамов на лице, выбитый передний зуб да периодические головные боли, которые, впрочем, становились все слабее.
– Больше в такие передряги не попадай, – сказал на прощанье лечащий врач – немолодой, добродушный доктор, с небольшими усиками-сопельками, как у Чарли Чаплина, только седыми. – Не напрягайся, походи на реабилитацию, нагрузки надо увеличивать постепенно… Если есть возможность – съезди на море, отдохни, расслабься… Хотя с нервами у тебя все в порядке!
– Спасибо, доктор, – кивнул Гаврош.
– Сразу и займусь реабилитацией!
Тот только хмыкнул. Чувствовал, наверное, что у него другие планы. И в этом он не ошибался.
Вернувшись в общагу, Гаврош достал со дна сумки блокнот в черном переплете. Список забитых в армии свиней он перенес сюда, поэтому общее количество уже приближалось к тремстам. Он вписал в конце еще три имени: «Пиджак, Прыгун, Друг Прыгуна».
Потом отлистал назад, нашел имена по неоконченным обязательствам. Никитос и Кузнечиха – так он обозначил Нинку Кузнецову – были уже вычеркнуты, а Худой и Чага ждали своего часа.
Он вспомнил, как ночью пришел к Никитосу во флигель, как тот проснулся от скрипа половиц, встрепенулся, включил свет и замер с перекошенным лицом.
– Наполеон, ты?! Ты же в армии!
– В увольнение отпустили, с тобой переговорить, – ответил он, поигрывая штыком.
