И действительно, вынесенная литровая бутылка была наполнена не мутной белесой, а прозрачной, как родниковая вода, жидкостью.
Расплатившись, Гаврош отнес самогон домой, где уже пахло жареным мясом, и отец с дядей Вовой в нетерпении ожидали главного компонента предстоящего застолья. Сергея они встретили одобрительными возгласами.
– Садись с нами, племяш! – басовито загудел дядя Вова. – Тебе уже тоже можно рюмку выпить!
– Можно, сынок, можно! – поддержал его отец. – Да уже можно и на забое тебя попробовать!"
"– Спасибо, я есть не хочу, – поставив бутылку на стол, Гаврош выскочил обратно на улицу и побежал к дому Тимофеича.
Там он принялся прогуливаться взад-вперед, играл со скучающими собаками, а сам внимательно следил за стариком. Когда тот закончил работу и стал раскладывать все по коробкам, Сергей стал особенно внимательным. И увидел главное: штык Тимофеич сунул в брезентовую сумку, а сумку занес в сарай. После этого подросток утратил интерес к прогулке и собакам и медленно направился к дому.
Ночью он осторожно, чтобы не разбудить родителей, оделся и, прихватив фонарик, выскользнул на улицу. Было тихо, лишь кое-где лениво лаяли собаки. Хорошо, что у Тимофеича собаки не было! В домах свет уже не горел – в селе рано ложились и с рассветом вставали. Сергей постоял во дворе, подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Ждать пришлось недолго – небо было ясным, и лунного света хватало, чтобы идти по хорошо знакомой дороге.
Добравшись до нужного дома, Гаврош присел у забора и через щель между штакетинами стал наблюдать.
Единственная лампочка над входом освещала небольшой, мощённый пластушкой пятачок у ворот и ступеньки крыльца, остальное тонуло в непроглядной темноте. Окна тоже были темными, значит, все спали, как и положено.
Он поднялся, обошел квартал и подошёл ко двору Тимофеича с тыльной стороны. Гаврош безошибочно отыскал его по заранее примеченному ориентиру – высокой антенне в виде круглой паутины, закреплённой на тонкой металлической трубе с растяжками.
Сергей перелез через забор и оказался в зарослях малины. С трудом сдерживаясь чтобы не расчихаться от поднятой пыли, осторожно раздвигая колючие стебли, он выбрался на обширный огород и, пригнувшись, пробежал к сараю. Присел, прислушался… Тихо. Правда, сердце непривычно колотилось, но кроме него этого никто не слышал. Никитос говорил, что это нормально: на первом «деле» всегда очкуешь… «Дело» – это преступление.
