А как прилетел этот чужак бледный, так сразу началось: и жира-то много, и масла, и приправ бы поменьше. Гримми покоя не дает, все жужжит и жужжит над ухом. Неправильно мы, оказывается, питаемся. Жареное — нельзя, соленое — запрещено, копченое — вредно. Все подавай отварное да безвкусное. Тьфу, — Гу тяпнул из тарелочки еще один кусочек сала, сунул в рот и принялся ожесточенно жевать.
— Меня она вообще приказала выставить.
— Ну, тебя за дело, — сказал беззлобно повар. — Своенравная ты девка, бестолковая. Уж не обижайся, как есть говорю.
— Спасибо за понимание.
Гу даже и не услышал меня, его мучили вопросы правильного питания. Он жевал сало и искал, на кого бы еще пожаловаться.
— Это все барышни веронийские! — воскликнул он. — Даже не попробовали моих жареных курочек. Весь вечер фруктами давились и шипучкой накачивались.
— Фигуры берегут.
— Да где фигуры-то? Досок парад! Одна другой худее, лицом синюшнее. Женщина должна быть круглая, крепенькая! А эти, как издыхающие лебеди, еле плетутся, говорят слабо.
Такую тронуть страшно — сломается!
— Бледность и изящность в моде.
— Вот и ты с виду чисто покойница, — брякнул Гу, переведя на меня затуманенный взгляд.
— Тощая и бледная. А ведь хорошо ешь. Только выстави тарелку — все разом сметаешь, как свинья.
— Свинья?!
— Свинка, — тут же исправился Гу.
— А ты медведь!
Повар наш и впрямь напоминал косолапого. Мощный, крупный, свирепый с виду — но, по сути, славное создание. Когда я только устроилась горничной в особняк, он глядел на меня хмуро и порыкивал, когда я лишний раз на кухню заходила.
А потом даже стал заботиться в своей грубоватой манере, подкармливать. Оценил, что я не боюсь отвечать ему и голову в плечи не вжимаю, когда он ко мне обращается. Все остальные-то женщины из прислуги при нем на цыпочках ходят. Кроме, пожалуй, Маришки. Маришку он тоже по-своему опекает.
— Хороший зверь, — не стал спорить мужчина, и огладил с достоинством бороду. — А вот наш новый владетель — змея, холоднокровный.
— Он приказал мне прислуживать ему.
Повар удивленно крякнул:
— В постели ублажать?
— Нет! — меня аж передернуло. Все центавриане мне кажутся андроидами, но этот… В нем сильнее чувствуется что-то нечеловеческое. Недаром он сегодня меня вверг в панику. — Просто — прислуживать. Поиздеваться надо мной вздумал, погонять.
— Так это… проси освободить от клятвы. По обычаю владетель должен отпустить подданного, который не желает ему служить. Служба, она только по доброй воле допустима, иначе не по-нашенски.
