Город драконов. Книга первая

И… это стало последней каплей.

— Что ж, вы напросились сами. — Я отставила чашку с чаем на стул, поднялась, вздохнула, посмотрела в темные глаза лорда Арнела, раскинула руки и произнесла: — Uiolare et frangere morsu!

Хрип и ругательства сквозь зубы донеслись до меня, когда я, вновь подхватив чай, с видом победительницы поднималась вверх по лестнице.

— К слову, я запрещаю вам отныне приближаться ко мне и моему дому, — сказала, остановившись на выходе из подвала. — Все, что я могла, я для вас уже сделала, а в горизонтальное положение укладывайте кого-нибудь другого.

Всего доброго, лорд Арнел.

* * *Последующие трое суток выдались блаженно-спокойными. Я проводила время как романтичная героиня любовно-лирической прозы — устроившись на подоконнике с пледом, неизменным чаем и книгами. Книги, к моему искреннему сожалению, едва ли можно было отнести к указанному жанру, потому как я… читала о борделях. Да, не самое приличное чтиво, но раскрытие данной темы казалось мне сейчас крайне необходимой вещью.

А потому мистер Илнер принес мне данную литературу из библиотеки, книги он брал на свое имя, женщине едва ли выдали бы подобное, часть удалось добыть через младшего следователя Гордана, послав письмо леди Арнел, и вот в итоге я целиком и полностью погрязла в разврате.

Разврат, откровенно говоря, впечатлял.

Если в приличном обществе девушку выводили в свет в шестнадцать-семнадцать лет, а брак никогда не заключался ранее восемнадцати, то в жизни несчастных из домов терпимости столкновение с взрослой частью отношений происходило гораздо раньше.

Их фактически выставляли на торги в двенадцать-тринадцать. Те, кого не приобретали в постоянные содержанки, расплачивались с хозяйками борделей невинностью, она ценилась превыше всего, а в дальнейшем отрабатывали, получая всего двадцать процентов от прямого дохода с клиентов. Еще бордельные девушки продавали своих детей. У них просто не было иного выхода — или выкармливаешь и продаешь, или новорожденный выбрасывался в сточную канаву.

Все эти детали всплывали то мазками основной картины, то неброскими, словно линия, проведенная грифелем карандаша, когда информация была записана со слов свидетелей, то жирными пятнами черной масляной краски, когда попадались печальные исповеди тех, кто не смирился с насилием и поднимал руку на насильника, хозяйку борделя, торговцев детьми.