Господа гусары, молчать!

Барсик в курсе, кого ты вчера представляла, когда в ванной нежилась. Убедившись предварительно, что мать спать легла. И написала-то ему в контактик, надеясь убить сразу двух зайцев. И от Олега избавиться, и знакомство продолжить. Нет, ну правда же, как-то нелогично взять и разойтись в разные стороны после бурных поцелуев, пусть даже ненастоящих. Вот только утречком в последний момент застремалась. Вытащила из глубины ящика эти детсадовские трусы — как гарантию, что уж сегодня точно ничего не будет. Не сегодня… Но когда Стас приказал: «Поехали!» — как будто имел на это полное право! — даже о них и не вспомнила.

Алена знала, что люди с плохим зрением добирают свое восприятие мира другими чувственными ощущениями — кто запахом, кто осязанием, кто слухом. Компенсируют недостаточную четкость зрительных образов. Для нее неясный, расплывчатый мир обретал определенность, лишь когда звучал. Неважно как — мелодично или диссонансом. Это не был абсолютный музыкальный слух, скорее, некая абсолютная звуковая память.

Но была в том своя оборотная сторона. Алена намертво запоминала голоса, интонации как нечто абстрактное, не связанное с хозяином, а потом не могла вспомнить, кому они принадлежат. Или наоборот — вспоминала человека, но не могла привязать к нему нужный голос.

Стас подошел к их столу в клубе и заговорил с Лизой, и ей сразу показалось, что она уже слышала что-то похожее. Но вот где, когда? Кто говорил так — чуть заметно выделяя и растягивая ударные гласные? У кого она слышала эти мягкие, бархатистые нотки низкого баритона, больше подходившего мужчине постарше, за тридцать? Голос Стаса был похож на его же взгляд, он мог быть жестким, твердым до металла — или мягким, как лебяжья пуховка, которую Алена стащила у матери, и вовсе не для того, чтобы пудриться.

Вот и вчера в машине его голос не давал ей покоя. А сегодня… Алена была не из тех, кто мог бы узнать мужчину по запаху, по прикосновениям, но все вместе — то, как он говорил, что делал с ней… И звук… Нет, не тот реальный… Хотя почему нет? И тот тоже — звук соприкосновения, слияния двух обнаженных тел.

Влажный, горячий, о котором вспоминаешь потом со сладким смущением. Но кроме него был еще другой — как будто отзывались чутким пальцам музыканта невидимые струны, и никто, кроме нее, не слышал эту мелодию.

Множество мельчайших ощущений вдруг сложились в особое состояние, которое она не могла описать — только узнать. И не поверить. Потому что это было невозможно.