Ну и вообще, начать наводить порядок — как раз и песочек из реки Вильни пригодился…
— Повелеваю: отправить во все поветовые сеймики описание суда моего, для ознакомления шляхте и панству земель наших.
К свидетелям тут же подтащили столики с уложенными на них свитками, на которые расторопные писцы уже успели перенести-переписать набело весь ход судебных разбирательств, и результат божьего поля Глебовича и Гуреевой. Сначала на дорогом веленевом пергаменте расписались члены Пан-Рады и государевы ближники, потом приложились духовные чины, ну и, наконец, принялись ставить свои каракули довольные донельзя видаки-шляхтичи — из коих только четверо смогли изобразить хоть что-то похожее на подпись, остальным же пришлось мазать чернилами большой палец правой руки.
Зато уж оттиски у них вышли что надо! Пока шли все эти необходимые формальности, юный княжич Вишневецкий со всем почтением забрал у достойной панночки Гуреевой столь славно послуживший ей клинок; другой княжич, Олелькович-Слуцкий, поднес победительнице серебряную чашу, в которой плескалась вода с лепестками цветов, дабы прекрасная дева могла омыть руки и лицо.
И пока она это делала, благородные свидетели потянулись на выход из Большого Дворца; следом за ними начала пустеть прогулочная галерея второго этажа. Ушел довольный донельзя епископ Жмудский Петкевич — все же, как кстати епископ Виленский задержался в Полоцке, и не смог поприсутствовать на великокняжеском суде! Стрельнув взглядом на наперсный крест Димитрия Иоанновича, и пригласив на исповедь и беседу о духовном дворянку Гурееву, отправился на приближающуюся вечернюю службу и владыко Иона.
Видно было, что уходить никому из них особо и не хотелось, но и оставаться как-то повода не было… Спустя пару часов, когда опустевший внутренний дворик сверкал влажными от воды и абсолютно чистыми плитами, а рассредоточившиеся по постоялым дворам шляхтичи-видаки вовсю будоражили виленских обывателей рассказами о правосудии молодого, но определенно грозного Великого князя Димитрия — черноволосая девушка подошла к двери, за которой зеленел и исходил сладкими запахами дворцовый сад лекарственных трав.
Перекинула наново переплетенную косу с высокой груди на спину, подернула светлое платье, выбранное взамен безнадежно испорченного, вздохнула, набираясь решимости, и толкнула резную створку двери.
Димитрий нашелся в кресле близ пышно разросшегося куста каких-то красивых, и явно заморских цветов.
