Других усиливать гуляй-город рвом и валом; ну а пушкарям и приказывать не понадобилось — сами как кроты вгрызлись в землицу, спешно отрывая-устраивая пороховые погреба. Меж тем, память расщедрилась еще на несколько воспоминаний: сначала о том, как он несправедливо наорал на подручного воеводу, люди которого никак не могли найти крышки загодя устроенных тайных колодцев, как оказалось слишком хорошо укрытых от чужих взглядов.
Затем, как служилые дворяне, скинув с себя новомодные кирасы и поддоспешники, ровно простые мужики таскали из близкого леса ошкуренные бревна — благодаря которым обычный гуляй-город вскоре начал превращаться в крепкий орешек. С высоким тыном на особо опасных местах, рвом, и двумя башенками для наблюдения и стрельбы! Всплыла в голове и длинная цепочка больших костров, при свете которых стрельцы всю ночь и половину следующего дня исступленно грызли стальными лопатами и кайлами неподатливую землю, перегораживая проход мимо холма сразу двумя линиями широких и глубоких канав.
То-то радости было после пушкарям — невозбранно палить каменным дробом и ядрами в удобно скучившихся перед ними степняков! Столько басурман там навалили, что они сами по себе стали еще одним препятствием для нечестивого воинства Девлет-Гирея… Однако, что не удалось крымчакам, легко получилось у их победителей: ныне на холме из всех укреплений остались лишь куски изрядно потрепанного тына, и одинокая башенка — которую как раз усердно разбирали обратно на бревна.
Тела и лошадиные туши куда-то убрали, старательно накопанные ямы и канавы засыпали, расчистив широкий путь: и теперь по нему двигалась живая река поместной конницы, шум которой сливался в один тяжкий низкий гул.
Долг ведь платежом красен: и нынешней осенью об этом предстояло вспомнить степнякам Большой и Малой ногайской орды…
— Что там, Томилко: спит князь-батюшка?
Услышав низкий голос старшего над своими послужильцами, Хворостинин хотел было перевернуться на другой бок и поговорить с одним из спасителей, но его тело имело свое мнение на сей счет.
