Заботило Вышеславцева и то, что острог тянулся на целые две версты, и ни одной пушки на башнях острога не было. Ляхи могли напасть на любое место крепости. Ополченцев приходилось рассредоточивать на весьма большом расстоянии.
Воевода, еще до подхода поляков, кинул клич:
— Все, кто способен держать топоры и заступы, на укрепление Земляного города!
Ярославцы горячо откликнулись. Был среди них и Анисим, и Первушка, и Нелидка. Даже старый Евстафий, не покладая рук, трудился на починке тына. Ремесленные люди, уже давно изведавшие о подвигах отшельника, довольно говаривали:
— Ай да отче! За троих мужиков ломит.
Приметил Евстафия и воевода.
— Молодцом, отец. Никак был свычен к тяжкой работе?
— Доводилось, воевода. Немало лет в пустыни обретался, а среди дремучих лесов квелому не выжить.
— Ясно, отец. Жаль, времени — кот наплакал. Зело много прорех в тыне.
— В том местные властители повинны.
— Истинно, отец.
«На что надеялись прежние ярославские воеводы? — с упреком думалось Евстафию.
— До крепости ли им было? Лишь бы брюхо набить. Сечи-де далеко, ни лях, ни татарин, ни турок до Ярославля не добежит. На кой ляд мошну на крепость изводить? Вот и промахнулись, недоумки. Ныне же поспешать надо. Воевода прав: времени на починку тына не Бог весть сколько».
Подле рубил бревна для прорех острога Первушка. Споро, изрядно трудился, топор так и играл в его крепких руках; рубил, а в глазах так и стояла затерянная в лесах церквушка, поднятая без единого гвоздя. Сколь же деревянных дел умельцев на Руси! Экое чудо в глухой деревушке возвели, кою пришлось увидеть, когда в Голодные годы шел с каликами к Ярославлю… А когда он за каменный храм примется? Светешников до сих пор из Сибири не вернулся.
Уж не приключилось ли с ним какого лиха? Не дай Бог. Без Надея все дело станет.
Душа рвалась к излюбленной работе, но Смута надолго прервала Первушкину мечту.
Неподалеку рубила бревна для острога и монастырская братия. Толковала:
— Ворог-то, чу, близок.
Поспешать надо.
— Поспешать. Экая силища надвигается!
— Воистину, силища. Острог-то трухлявый. Каюк Ярославлю будет…
«Каюк!» — Первушке вдруг вспомнился знакомый голос, который он никак не мог припомнить. Именно это слово он услышал в тот злополучный вечер, когда его чуть не убили. Он глянул в сторону долговязого, щербатого мужика с рыжей торчкастой бородой и его осенило: монастырский служка Гришка! Гришка Каловский. Собака!
Ринулся с топором к служке.
