Та охнула, закрестилась, как будто увидела перед собой привидение, а затем с испуганным криком засеменила к Серафиме Осиповне.
Хозяйка пришла замешательство.
— Да как же тебя, нечестивца, сюда пропустили?.. Матрена, а ну покличь Сидорку! Прикажу выпороть, недоумка.
— На Сидорке вины нет, Серафима Осиповна. Я через тын перемахнул."
"— Как это через тын? — захлопала глазами Серафима. — Да такого быть не может.
— Может… Ты уж не серчай, Серафима Осиповна. Дозволь на Васёнку глянуть.
Хозяйка села на лавку, чистое, свежее лицо её вспыхнуло от возмущения.
— Нет, ты погляди, Матрена, на этого нечестивца. Каков нахал! Его прогнали в дверь, он лезет в окно. А ну прочь из моего дома!
— Хоть убивай, хоть режь на куски, Серафима Осиповна, но, не повидав Васёнки, из терема не уйду!
У Серафимы лицо вытянулось, а Первушка, никогда и не перед кем не падавший на колени, на сей раз пал.
— Дозволь, Серафима Осиповна. Христом Богом прошу!
Серафима, как глянула в умоляющие глаза Первушки, так и обмякла, ибо нрав ее был не такой уж и бессердечный, до замужества — веселый и добрый, и лишь после того, как ее «государем» стал суровый и не в меру строгий Аким, она год за годом превращалась в более степенную и взыскательную хозяйку.
Серафима давно уже поняла (особенно после дерзкого похода Васёнки в Коровники), что дочь не на шутку влюбилась в печника, и что ее чувство весьма глубокое. Втихомолку жалела Васёнку, но свою жалость к ней никогда не выказывала, опасаясь жесткого нрава супруга.
— Жить не могу без Васёнки. Люба она мне. Допусти! — продолжал умолять Первушка.
Тяжело вздохнула Серафима, а затем, уже без всякого возмущения, вымолвила:
— Да как же я тебя допущу, голубок? Чай, ведаешь супруга моего. Встань.
У Первушки полегчало на сердце. Никак, оттаяла Серафима Осиповна, коль голубком назвала.
— Мне ль не ведать? Аким Поликарпыч ныне с ляхами ушел биться.
— Вот-вот, — заворчала мамка. — Ворога ушел бить, а энтот по девкам шастает, срамник.
— Погоди, Матрена. Не сбивай меня… Супруг-то, сказываю, по головке не погладит. Он у меня скор на расправу.
— Не изведает, Серафима Осиповна.
— Еще как изведает, голубок. На вратах-то шибко зловредный страж стоит.
— А я как сюда через тын заявился, так через тын и выйду. Правда, сучок сломал.
— Не велика поруха… Ох, не ведаю, что с тобой и делать, голубок, ох, не ведаю.
— Не узнаю тебя, Серафима. Гони экого срамника.
— Ступай к себе, Матрена.
