Изограф взял в длинные тонкие пальцы кисточку, ступил к иконной доске, постоял минуту-другую, всматриваясь в список, а затем короткими и легкими движениями принялся накладывать на холст мазки.
Первушка замер: в Иконной избе чудодействует мастер, чьими ловкими волшебными руками нарождается лик Богоматери. Добрый час любовался работой старого инока Первушка, а затем поднялся и тихо, умиротворенный душой, вышел из Иконной избы.
Теперь путь его лежал к монастырской «посольской» избе, что была срублена недалече от обители и в которой расположились ярославские служилые люди.
Путь его проходил мимо дровяника; он представлял собой обширный навес, под которым тянулась длинная березовая поленица в два ряда. Тут же на земле лежал добрый десяток лесин, которые надлежало распилить и расколоть на дрова. У лесин трудились монастырские служки с топорами и пилами.
Первушка, стосковавшийся за несколько дней по плотницкой работе, ступил к одному из трудников.
— Дозволь топоришком поиграть, друже.
Трудник обернулся, и Первушка оторопел: перед ним оказался… Гришка Каловский, тот самый Гришка, который едва не убил его своей дубиной, и который открыл ляхам ярославские крепостные ворота.
— Ты-ы?
Гришка обмер, но его растерянность была недолгой. Он воровато оглянулся на трудников и взмахнул топором.
— Получай, сука!
Но Первушка успел перехватить его руку.
— Иуда!!
Завязалась борьба. Топор завис над головой Первушки, и все же его неукротимая ярость помогла заломить руку предателя за спину.
— Отпусти, — кривясь от боли, — прохрипел Гришка и разжал пальцы. Топор глухо стукнулся оземь, а тут и трудники набежали.
— Охолонь, дурьи башки! Чо за топоры схватились?
— Это он, он! — закричал Гришка. — Чужак. Обитель высматривает!
Кричал и поглядывал на спасительные ворота Каличьей башни, до которых оставалось два-три десятка саженей.
Первушка, не отпуская заломленную руку, гневно бросил:
— То — гнусный изменник. В Ярославле ляхам ворота открыл.
— Вона! — ахнул один из служек.
— Навет! — заорал Гришка. — Это он ляхам продался, вот и кинулся на меня с топором. Хватай пса! Вяжи!
— Вона… Разбери тут. А ну, робя, вяжи обоих — и к стрельцам.
Первушка не противился, а Гришка норовил вырваться, но сильны и ловки руки молодых монастырских трудников.
Гришка от всего отпирался: ворота крепости не открывал, к ляхам не бежал, а ушел из Ярославля с перепугу, ибо многие ярославцы еще до вторжения поляков по иным городам разбрелись.
