– Мне жаль, – повторила Энн вот уже, наверное, в пятидесятый раз. – Мне правда жаль. Я просто… просто не могу. Ведь это единственное, что у меня есть. Вы понимаете? Единственное, что у меня осталось.
Она про свою девственность?
А ведь он об этом даже не подумал. Ну и кто он после этого?
– Мне жаль, – произнес Дэниел и едва не рассмеялся над абсурдностью происходящего. Эта симфония неловких извинений звучала на удивление нестройно.
– Нет-нет, – Энн решительно замотала головой. – Я не должна была позволять вам этого.
И себе тоже. И с самого начала знала это.
И он тоже это знал.
Дэниел еле слышно выругался и встал с кровати, совершенно не осознавая, что невольно удерживает Энн на месте. И вот теперь она, спотыкаясь, покачиваясь, путаясь в собственных ногах, упала на близлежащую оттоманку, закутанная в одеяло подобно древнему римлянину в сбившейся набок тоге.
Все это могло бы показаться весьма забавным, если бы Дэниел не был так близок к тому, чтобы взорваться.
– Мне жаль, – опять повторила Энн.
– Да престаньте вы наконец извиняться! – буквально взмолился Дэниел, и в его голосе ясно слышалось раздражение, а может, отчаяние.
Должно быть, Энн это услышала, потому что сразу же замолчала и только нервно сглотнула, наблюдая, как Дэниел надевает рубашку.
– Мне в любом случае нужно уехать в Лондон, – зачем-то сказал Дэниел, хотя это не смогло бы его остановить, если бы этого не сделала Энн.
Она кивнула, а он добавил:
– Но мы все обсудим позже.
Он понятия не имел, что именно скажет, знал только, что разговор непременно состоится, но не сейчас, когда дом постепенно просыпался.
Дом. Господи, да он и впрямь сошел с ума! Исполненный решимости оказать Энн честь и уважение накануне вечером, он приказал служанкам разместить ее в самой роскошной гостевой комнате, которая находилась по соседству с покоями остальных членов семьи, и теперь в дверь голубой спальни мог зайти кто угодно. Их могла увидеть его мать или, того хуже, одна из его младших кузин. Дэниел даже представить не мог, что бы они подумали на его счет, не говоря уже о гувернантке.
Энн опять кивнула, хотя и не поднимала на него глаз. Какая-то часть его существа сочла это обстоятельство любопытным, но другая, бо`льшая его часть тотчас же об этом позабыла. Дэниел был слишком озабочен болезненными последствиями неудовлетворенного желания, чтобы думать о том, почему Энн избегала смотреть ему в глаза, поэтому лишь сказал:
– Когда вернетесь в город, я заеду вас навестить.
