Всё в том же чудесном расположении духа пошла вниз, напевая какую-то непритязательную песенку, мотив которой услышала не так давно. Шаль я накинула, чтобы не оскорблять благонравным взор старого генерала, вдруг он сочтёт мой внешний вид очень уж фривольным и недостойным высокого звания графини? Подойдя к дверям утренней столовой, поняла, что мои планы насчёт спокойного завтрака не сбудутся. За дверьми разгорался скандал. Что-то кричал скрипучим голосом старик и чем-то стучал в пол в крайнем раздражении.
Ему упрямо возражал плачущий детский голос. Так, пора вмешиваться.
Я резко распахнула дверь в столовую и в голове как будто отпечаталась картина: бесстрастное лицо лакея Иоганна, стоявшего возле своей тележки с блюдами и делавшего на редкость отсутствующий вид, вытянувшийся во фрунт гувернер Герман, наверняка, уже получивший свою порцию гнева генерала, и сам старик, замахивающийся на мальчика своей черной тростью с набалдашником. По лицу ребенка катились слезы, но он упрямо кричал, сжимая руки в кулаки:
- Труди хорошая, ты мне все лгал! И я все расскажу папе, что ты не позволяешь мне учиться ездить на Зевсе!"
"Трость начала опускаться прямо на детские плечики, лицо старика было перекошено злобой и дикой ненавистью.
Этого я уже допустить никак не могла. Завопила что-то со страху и рванула вперёд, подставила свою руку под удар. В моей голове билась только одна внятная мысль: «Дитрих не должен пострадать от этого сумасшедшего деда!». Но, стариковский замах было силен и удар пришелся вначале по моей щеке, потом по плечу и руке, вплоть до кисти.
Было очень больно, я охнула, испуганно завизжал Дитрих. Отмер Герман и резко приказал Иоганну принести чистые салфетки и лёд. Тот с невиданной прытью выскочил из столовой, побросав свои судки и кастрюльки. Старик же с некоторым любопытно-выжидающим выражением смотрел на меня. Мол, что я буду делать? Упаду в обморок от испуга, буду голосить в припадке или тут же побегу сочинять жалобное письмо моему супругу? Я же раздумывала недолго - выдернула злополучную трость у генерала и от души грохнула ею по столу так, что жалобно звякнула, подпрыгнув, посуда на столе.
Затем глубоко вздохнула, пережидая приступ недостойного острого желания отходить старика этой палкой так, чтобы у него рука больше никогда не поднялась не только для того, чтобы кого-то ударить, но даже для того, чтобы самостоятельно поднести ложку ко рту.
