И кубики… Пусть у него будут кубики, которые она обведет дрожащими от нетерпения пальчиками, постепенно спускаясь ниже и ниже…
Но тут воображаемый некромант, перехватил ее руку, остановив в каком-то дюйме от самого главного.
— Даже в моем воображении, ты постоянно командуешь, доминант кладбищенский! — Иришка скинула ночнушку, позволив едва ощутимому ночному ветерку коснуться разгоряченной кожи. Пальчики привычным движением накрыли грудь, воображение послушно нарисовало Грегори. Вот он склонившись к ней говорит о том, как она прекрасна, а потом его губы накрывают ее левую грудь, вызывая обоюдный стон наслаждения, он то целует чувствительную вершинку, то прикусывает, то зализывает, словно извиняясь за что-то.
Длинные смуглые пальцы, не желая обидеть вторую грудку, начинают ласкать ее.
Иришка выгибается и стонет, не думая о том, что ее могут услышать любопытные слуги. Одной рукой она продолжает ласкать грудь, а другая тянется вниз, накрывает лоно и начинает легко скользить, постоянно задевая клитор… Наступивший оргазм получился не слишком то бурным, однако он прогнал скопившееся возбуждение и позволил ей уснуть.
* * *Погоня осталась далеко позади, и сейчас она бежала, едва касаясь земли, и наслаждалась собственной хмельной радостью. Утренний лес вокруг был чудо как хорош. Прислушиваясь к многоголосому пению птиц, Иришка сама себе напоминала птицу счастливую и свободную. Казалось еще самую малость, и она взлетит, и будет парить высоко в небе, и петь, и все узнают, что в этом году охотники остались ни с чем.
Вот и заветная поляна. На ней прежде заключали браки. Старики рассказывали, что детки, зачатые здесь, рождаются настоящими богатырями, которых минуют все злые хвори.
— А мне что тут одной делать? Разве земляники собрать? — она засмеялась и закружилась на месте, раскинув руки. И вся поляна кружилась вместе с ней.
— Почему же одной, птичка? — кто-то, чье лицо не было видно из-за яркого солнца, что слепило глаза, приподнял ее над духмяной травой, крепко прижимая к широкой груди.
Она было вскинулась, собираясь вырваться, но куда там. Со спины прижался второй, большой, горячий, сильный.
— Ты наша по праву, милая, — низкий голос прозвучал у самого уха, рождая в ней неведомое доселе волнение. — Не скроешься, не сбежишь, красавица.
Как-то разом ослабнув, она позволила опустить себя на мягкую, пахнущую земляникой и мятой траву. Не сопротивлялась, когда мужские руки освобождали ее от одежды.
