Грань

Знаешь, как мой батя-покойник любил петь? Он так пел…

Алексей подбоченился, выбил на крыльце задиристую чечетку и спел:

Пей, родной, пока дают,На том свете не дадут.Ну а если подадут,Выпьем там и выпьем тут…– Вот так батька жизнь и загробный мир планировал. А чего теряться…

– Наливай да пей… – вспомнив, подсказал Степан.

– Точно! Пойдем, еще по малехе на грудь примем. А хорошо сидим, правда? Душа цветет.

Нет, а ты чего кислый?

Степан не стал отнекиваться и говорить недомолвками. Рассказал все."

"Алексей ухватил его за рукав и потащил обратно в дом. Гулянка уже близилась к концу. Кто-то копошился на кухне, пытаясь отыскать в груде сваленных как попало фуфаек и полушубков свою одежку, кто-то уже спал за столом, положив голову на руки, кто-то, встав раком, шарился в пустом рюкзаке, путался в лямках и матерился.

Никифор Петрович в очередной раз заводил дребезжащим голоском песню, она у него не заладилась, и он привычно смолк.

– Тихо, мужики, тихо! – Алексей все еще держал Степана за рукав, словно боялся, что тот убежит. – Э, проснись! Тихо! Пару слов скажу.

Глаза у него диковато посверкивали, внушительный, туго сжатый кулак белел казанками.

Глядя на Алексея в эту минуту, можно было подумать, что по земле ходят и живут на ней двое Селивановых – один на гулянке, а другой – в обычной жизни.

– Лучше так. Я вам один вопрос задам. Все слушайте. Вопрос такой – кто в Шарихе хозяин? Мы или Пережогин? Только прямо. Мы или он?

В горнице стало тихо. Мужики хоть и не трезвели, но приходили в себя.

Молчали. С ответом никто не торопился. Алексей ждал. Но терпения у него хватило ненадолго.

– Пока мы молчим и задницу чешем, Коптюгин пообещал Берестову голову отвернуть. Что Пережогина пугнул. Кто следующий? Завтра он мне, послезавтра еще кому-нибудь пообещает. И свернет, если захочет. Вы Коптюгина знаете, будет байки травить и между делом свернет.