Грань

Уходя все дальше, уменьшался в размерах, словно истаивал, а за околицей, свернув к поселку трассовиков, скрылся в пространстве, оставив после себя все еще звенящий в ушах металлический голос велосипедного звонка.

«Тридцать лет…» – тупо про себя повторил Степан, пытаясь разглядеть за околицей черную точку. Но там все было белым и неподвижным, и небо беззвучно припадало к земле, смыкаясь с ней в неяркую, синеватую дымку.

– Пойдем, – вздрогнул от Лизиного голоса, торопливо подхватил велосипед, и тут, как бы прокручиваясь во второй раз, до него полностью дошла новость, услышанная от Шныря: завтра Пережогин снова летит на охоту, нарушая свое обычное расписание – раньше он прилетал раз в месяц, не чаще.

И Коптюгин извинился, и он, Степан, дома, и никто в целой округе не сможет помешать. Лиза о чем-то спрашивала, не слыша ее, он невпопад отвечал и спотыкался на ровной дороге. Значит, Пережогина не достать? Ручонки коротковаты? У кого коротковаты? У него, Степана? А если их будет много, сильных и жилистых рук? Он видел, как они вчера сжимались в тугие кулаки и увесисто грохали по столу. Ведь уверился он вчера, что не останется без помощи. Значит…

Дома, выждав минуту, когда на кухне никого не было, он схватил в охапку полушубок и шапку, выскочил и, одеваясь уже на улице, бегом припустил к Алексею Селиванову. Ни о чем не думал, лишь одно желание билось и упруго вздрагивало в нем, наполняя живой и горячей кровью, – остановить Пережогина, заступить ему дорогу.

Вот и знакомый дом, тесовые ворота, палисадник, заваленный снегом, широко расчищенная дорожка до самого крыльца.

Через ступеньки Степан сиганул одним махом. В доме все было прибрано, чисто, в горнице празднично светились новенькие половики, и ничего не напоминало о вчерашней гулянке. Хозяин, накрыв лицо развернутой газетой, лежал на диване, похрапывал, и газетный лист шевелился. Спросонья долго не мог сообразить – чего от него добиваются?

– Погоди, умоюсь.

Вернулся из кухни, отфыркиваясь в полотенце, и присел рядом на диване.

Мокрые волосы распрямились, потеряли свою упругость и уже не соскальзывали на лоб, а Алексей не отмахивал их назад растопыренной пятерней, угрюмо и потерянно горбился, безвольно бросив на острые колени широкие кисти рук с крупно выпирающими венами. Сильные, покатые плечи, швы рубахи вот-вот готовы были на них разъехаться, обвисли, словно под тяжким грузом, и глаза смотрели не по-вчерашнему, а обычно – тоскливо.