Грань

– Я все знаю. Все! – Гриня оторвал от бревна ладонь, измазанную в смоле, поднял указательный палец и погрозил: – Меня не проведешь! За скоко тебя купили? Парикмахеришка вшивый на старице рыбачит, за скоко тебя купил?

– Кто на старице рыбачит?

– А то не знаешь! Пошел ты…

Гриня угас, израсходовав последние силы. Еще раз икнул, всхлипнул и стал сползать с бревен. Сполз, вытянулся на земле и тихо закрыл глаза. Еще успел пробормотать:"

"– Им можно, они хозяева, а я никто, гнида я… плевал я…

И шумно задышал, широко раскрыв рот, беспокойно вздрагивая пальцами раскинутых по земле рук.

Собака дыбом подняла шерсть на загривке, напряженно уперлась передними ногами и зарычала, не в силах переносить запах перегара.

– Ну-ну… – Степан пригладил шерсть на загривке и потянул ее за собой. – Пошли, пошли.

Дома он посадил собаку на цепь, поднялся на крыльцо, а сам все думал о пьяном и бестолковом бормотанье Грини.

Вдруг осенило: парикмахеришка… Уж не Ленечка ли?

Степана сдуло с крыльца. А скоро он уже отталкивал свою «казанку» от берега. Привычно упруго загудели моторы, лодка рассекла тихую гладь Незнамовки и потянула за собой крупные волны с белыми, пенистыми гребешками. Едва он выбрался из протоки на Обь, как на днище под деревянной решеткой захлюпала вода – опять где-то клепка разъехалась. Степан чертыхнулся, газу не сбросил, и «казанка» послушно легла наискосок течения, целясь носом на низкий ветельник другого берега.

Недавно новенькая лодка за короткое время обшарпалась, на боках просели глубокие вмятины, а днище уже несколько раз пробивали топором, и оно было в заклепках, в заплатах. Сейчас, оглядывая лодку, с которой успел сродниться, как роднится мастер со своим инструментом, Степан подумал, что за недолгий срок новой работы он и сам успел сильно измениться. Тверже и жестче смотрел теперь на мир, твердо зная, что он в нем должен делать. Жесткость придавала силу, он ее постоянно ощущал в себе, кидаясь без боязни в самые опасные места. Пересек Обь, поднялся вверх по течению и увидел на песчаном откосе старицы высокое дрожащее пламя двух костров. В устье старицы в открытую торчали высоко над водой недавно срубленные тычки.