Грань

Горячила, дрожала в груди злая жилка, но именно она придавала спокойствие, которое так бесило Леонида Леонидовича. Пусть побесится. Направился к Терехину. Тот послушно перенял планшет и ручку.

– Знаешь, Берестов, что я подписываю? Твое заявление по собственному. Понял? Не работать тебе больше.

– Поглядим.

– Гляди, гляди.

– Как у этих фамилии?

Двое приезжих стояли и тихо беседовали, словно были посторонними в этой компании и оказались здесь случайно. К ним подкатился Ленечка, стал сбивчиво извиняться, картавя от волнения сильнее обычного.

– Нормально. Завтра разберемся.

Ленечка, успокоенный, отошел к костру. Присел на корточки и протянул к огню тощие ладошки. Степан его больше не волновал. Леонид Леонидович тоже потерял всякий интерес и отправился вдоль берега собирать сушняк.

– Как их фамилии? – еще раз повторил Степан.

– Не помню. – Терехин усмехнулся и посоветовал: – Спроси сам, может, скажут.

– Спрошу.

Но мужики фамилий своих не назвали.

Он прыгнул в «казанку» и веслом оттолкнулся от берега. Ленечка сидел у костра и грел ладошки. Леонид Леонидович собирал сушняк, мужики, стоя на прежнем месте, вели тихую беседу, а Терехин, закурив сигарету, попыхивал дымком и с усмешкой смотрел вслед Степану. И тот понял: он их лишь пугнул, да и то не всерьез, и главное случилось не сейчас, на берегу старицы, главное будет потом и где-то в другом месте.

5

На берегу Незнамовки неярко маячил костерок, пламя выхватывало из потемок неподвижную, сгорбленную фигурку.

– Я это, Степан, не пужайся.

По голосу узнал Василия Ильича Мезенина. Какая нелегкая выгнала старика на берег в такой час?

Причалил лодку, снял моторы, поднялся наверх. Точно – Мезенин. В алом неверном отсвете пламени его сгорбленная фигурка и сморщенное личико казались еще меньше, чем были на самом деле – словно обиженный малый ребенок заблудился у костерка.

– Присядь на минутку, погрейся.

– Да зимы вроде большой нету.

– Не от холоду, от комаров, гнилушек вот подкину. – Мягкий, тихий голос звучал устало, как у смертельно наработавшегося человека.

Степан присел, прихватил из костра обгоревшую щепку, прикурил и протянул пачку с папиросами Мезенину.

– Не хочу. Накурился седни аж до блевка. Семь лет гадости в рот не брал, а седни сорвался.

– Что случилось, дядь Вась? Чего ты тут, утро уж.