Грань

Когда гул удалился и растаял, когда на Александра опрокинулась звенящая тишина мглистой морозной ночи, – даже лунный свет был задавлен стылостью, – когда до него в полной мере дошло, что его чуть-чуть не зарезало поездом, он ткнулся лицом в снег, присыпанный мелкой угольной пылью, и тихо, по-собачьи, завыл. Так было жалко самого себя, так хотелось жить, что он не мог остановиться, поднимал лицо, взглядывал на железнодорожную насыпь, на мутно блестящие рельсы, снова тыкался лицом в снег и выл.

Видно, долго он пролежал на рельсах, потому что тело задеревенело и было как чужое.

«Жить. Жить. Жить хочу. Жить», – билась, как кровь в вене, не ослабляя напора, одна-единственная мысль. «Жи-и-и-ить!» Выскочил из снега, вскарабкался на железнодорожную насыпь, глянул, и его тело, которое дрожало и сжималось от холода, снова обдало потом. Он увидел невдалеке лесовозную дорогу с высокими снежными бровками, ее крутой изгиб и едва различимую в дымке пожарную вышку, которая поднималась над белыми и острыми верхушками сосен.

От пожарной вышки до райцентра – Александр знал это точно – было полста с лишним километров. Как его занесло сюда? Неизвестно."

"«Жи-и-и-ить!» Страх придал силы. Александр выскочил на лесовозную дорогу и побежал. Бежать в валенках было тяжело, от леденящего воздуха, не теплеющего даже в груди, он захлебывался раздирающим кашлем. Остановился, перевел дух, пошел шагом. Оглядывался назад, напряженно, до звона в ушах, вслушивался. Но мглистая, морозная ночь молчала, молчали деревья, засыпанные снегом, и лишь одна дорога отзывалась скрипящим звуком на его шаги.

Шапка и шарф заледенели куржаком. А мороз жал, давил к земле. Хмель давно вышибло, и стоило только чуть разжать челюсти, как зубы сразу зачакали. Он снова сжался, напрягся каждой жилкой, и ему показалось, что мороз скручивает его, так сухой лист сворачивается на огне в трубочку. Впереди и позади была пустынная дорога, по бокам неподвижно, стеной, стояли белые деревья, под ногами скрипел высушенный морозом снег, а над головой висело небо, затянутое изморозью, с едва различимым светом луны. И был он один посреди безмолвия. Силы оставляли, дышать было нечем, и даже сквозь валенки к ногам пробился мороз. Александр запнулся и рухнул на дорогу. Холод становился нестерпимым до крика, боль резала все тело, особенно лицо. Александр зубами стянул перчатку с левой руки и подул на растопыренные, скрюченные пальцы. Пальцы дыхания не ощутили, тогда он прикусил мизинец, мизинцу было не больно.