Грань

Жить надо, как бы ни было… Слышишь, люба моя? Слышишь меня?»

Прояснило, словно раздернуло густой туман, и она увидела белую рубашку с красным вышитым пояском, распушенные кисточки на пояске увидела и узнала, да и как было не узнать, если все это своими руками на свадьбу вышивала, года еще не прошло, как вышивала. Еще яснее прояснило: стоял Василий, живой-живехонький, улыбался и чуб свой ворошил сильной рукой. Вот так и на свадьбе – все улыбался да чуб ворошил. А ей ничего другого и не нужно, ей бы только видеть все это.

«Ты жди меня, Ленушка, я приду. Мы еще детей нарожаем, дом построим. Дом большой будет, ребятишек много. Жди, Ленушка, жди…»

Василий погладил ее по щеке, неслышно отступил в сторону и исчез, мелькнули напоследок кисточки пояска, взвихрились вверх и растаяли.

Елена лежала на кровати, валенки ее заботливо были уложены на печке, а вышитый поясок Василия висел на месте, на гвоздике в простенке, только не так, как обычно – посерединке, а скрученный в тугое колечко. Елена сползла с кровати, отомкнула деревянный сундук – и рубашка была не так уложена, не хозяйкиными руками.

Сразу видно, что не хозяйкиными. На полу валялся скомканный казенный конверт. Елена бросилась к нему – откуда только сила взялась! – схватила, до сих пор холодный, изорвала на мелкие кусочки, высыпала на плиту и сожгла, а пепел вытащила на улицу, затоптала в снег и долго потом, начисто, отмывала руки. Не желала она верить, да и не поверит никогда мятой бумажонке, откуда бы ее ни присылали, она сердцу своему верить хотела, а сердце стукало упругими толчками, словно говорило раздельно и ясно: «Жив… вернется… жив… вернется…»

2

Ах, ледянка, ледянка! Не водой ты полита, а бабьими слезами, на морозе застывшими.

Другой раз кажется, что ни конца тебе нет, ни краю. Лошади в куржак побелены, пыхают паром, клонят от натуги головы на долгих подъемах. Скрипят мерзлые постромки, скрипят полозьями сани по льду, скрипит на санях сосновое бревно, норовит на поворотах вывалиться из деревянной седловины, оборвать гнилые веревки и так завалиться в глубокий снег на обочине, что ни стяжками его оттуда, ни слезами, ни криком не выручишь. Лошади уросят, рвутся в сторону, бабы пурхаются с бревном и с санями, ругаются, плачут, а мороз знай себе придавливает – гул по бору стоит.

Елена в тот день возила на пару с Настей Булановой, лучшей своей товаркой. По четыре ездки сделали, промерзли насквозь, но нигде не опрокинулись и упряжи не порвали.