Выудив из верхнего кармана острую иглу, позаимствованную в одной из лавок готовой одежды, я принялась за работу. Дерево оказалось твёрдым, отлично обработанным и покрытым поверх рун толстым слоем лака, так что до рисунка еще добраться нужно, а после проковырять дополнения.
Отчасти я понимала, почему маги сейчас сконцентрировались на ментальных практиках и формулах. Для понимания рун требовалось воображение и фантазия, а чтобы зазубрить формулу и подставлять в нее переменные в виде стихии особого творчества не нужно.
Конечно, новые формулы тоже кто-то изобретал, прогресс и здесь двигался неумолимо… но для меня оба способа применения магии были сродни письменности.
Европейской и китайской.
Если буква А — это всегда А, то иероглиф «человек», если к нему добавлять линии, может стать и «небом», и «дружбой», и даже «объятием» — главное, знать что именно дорисовывать.
Вот как раз тут-то и начинались сложности.
Нам пришлось дважды прерывать работу и скрываться за раскидистым фикусом в конце коридора.
Там царила непроглядная мгла, никто не позаботился донести свечи до укромного уголка, и заметить нас нельзя было никоим образом, но сердце все равно замирало и начинало снова биться лишь тогда, когда беззаботно щебечущие горничные переходили к следующей комнате.
Наконец я закончила колупать значки, коснулась пальцем первого и влила силу.
Осторожно, по капле, чтобы не переборщить и не выжечь все напрочь.
В этом, кстати, заключалась отдельная прелесть рун.
Безразлично, какой направленности у тебя дар.
Главное — его мощность. При употреблении рунической магии стихия стиралась, оставались лишь функции, заложенные в рисунке.
Я больше не боялась, что меня отыщут по слепку ауры или еще каким-нибудь экзотическим способом. Как бы ни старался мейстер Уинтроп, я поняла это еще во время пожара в спальне.
Если сила попала в артефакт — или же руны — то ее первоначального обладателя отследить невозможно. Иначе доброхота, подкинувшего нам свадебный подарочек, нашли бы в ту же ночь.
Как всегда, от воспоминаний о той ночи — а скорее, о том, что было после — в крови загорелось пламя и чуть все не испортило.
Я успела отдернуть руку, чтобы не выжечь старательно наведенный марафет.
— Все! — выдохнула едва слышно.
Горничные возились в самой дальней, последней спальне. Судя по грохоту и перестуку множества мелких предметов — детской.
Поколебавшись и не до конца мне доверяя, Ключ все же нажал на ручку.
Дверь безропотно открылась без малейшего звука.
